Pale Shadows

Когда она родилась, феи склонились над колыбелью, осыпая её всевозможными дарами: она получила красивые черты лица, живость ума, сообразительность и находчивость, чистый голос и пальцы, способные живо пробегать по клавишам, любознательность, веру в свои силы, бархатный взгляд, сводящий мужчин с ума, тонкую талию и лёгкую походку — всё, что позволяет блистать в свете и скучать в одиночестве, а ещё — дыру в груди, которую нечем было заполнить.

Наконец, как-то утром, когда они обе сидят в гостиной Эвергринса, Сьюзен признается:
— У меня не получается.
— Что не получается? — спрашивает Лавиния.
— Ничего.
Она обводит рукой всё, что её окружает: гостиную с роялем, книгами, весь дом, сад, что обступает всё это: и её, и гостиную, и дом, потом город, расстилающийся вокруг, мир за его пределами, — всё напрасно, эксцентрические круги пустоты расходятся всё дальше и дальше.

Она смутно подозревала, что некоторые люди утром придумывают сны, чтобы казаться более интересными.

Ей приходится сдерживать себя, а то она хранила бы и сгоревшие спички, сожалея о том, что их нельзя зажечь дважды.

Она трудится с упорством безумного архивариуса над книгой своей жизни, произведением, которое не хочется завершать.

— Она попросила меня помочь подготовить издание.
Сьюзен ожидает возражений, вопросов, даже насмешек, но он просто спрашивает, весьма удивленный:
— Правда? Почему тебя?
Это сказано спокойно и беззлобно, без всякой задней мысли, в его вопросе лишь искреннее непонимание. И это непонимание — неужели кто-то выбрал её, её, для выполнения столь важной задачи, это неверие в её силы, в то, что кто-то мог оказать ей доверие, — ранит её сердце так сильно, что она даже представить не могла такой боли.

Всё напрасно. Эмили бросила на произвол судьбы и свою сестру, и своё творчество. А возможно, сделала им подарок: доверила их друг другу.

Лавиния открывает последний ящик. Лавина бумажных клочков рассыпается, словно сметённая невидимым ураганом. Куски разорванных конвертов, смятые уголки мешков из-под муки, лохмотья упаковок из-под сахара, куски обёрточной бумаги из бакалейной лавки, обрывки листов и даже фрагменты музыкальных партитур взлетают, будто стаи чаек. Всё это источает запахи корицы, шоколада, мыла и чёрного перца.

Будто мёртвые птицы, лежат личные дневники, которые Лавиния, не проглядев, бросает в огонь. Поднимается пламя, почти белое из-за слишком яркого света.