Синдром игнорирования

Сегодня утром мать повезла Чарли и Люси на гору на занятия, а Линуса захватила прокатиться. После долгих горячих просьб я разрешила Чарли переключиться с лыж на сноуборд. Вчера у него было первое занятие, и он совершенно влюбился в новый вид спорта. Катание на сноуборде теперь — самый класс, а я была объявлена самой классной мамой в мире за то, что позволила ему стать чертовски крутым сноубордистом.
Сегодня утром после завтрака Чарли оспаривал, причем довольно умело, разрешение пропустить занятие и покататься самостоятельно, но я сказала «нет». Мы с Бобом не умеем кататься на сноуборде, поэтому не сможем оказать ему никакую помощь на трассе (если предположить, что я вообще вернусь на трассу). Чарли нужно хорошенько вдолбить базовые навыки, и я почему-то уверена, что это занимает больше одного дня. Он заявляет, что уже всему научился и сегодняшнее занятие будет скучным, но у Чарли всегда больше уверенности, чем умения, и еще больше нетерпения, а я не хочу, чтобы он сломал себе шею. Тогда он попробовал надуться, но я не поддалась. Тогда он попытался перетянуть на свою сторону Люси, надеясь навалиться на меня всей шайкой и побороть, но Люси ее занятия нравятся. Она осторожна и общительна и предпочитает учиться под внимательным присмотром и с энергичной поддержкой и одобрением инструкторов. Когда Чарли наконец осознал, что получит или занятие, или ничего, он сдался, но отобрал у меня статус «самой классной в мире мамы». Что ж, по крайней мере, один-то день он у меня был.

Я принимаю и разделяю это искреннее желание и изучаю лицо матери: тревожные морщины, куда больше похожие на тревожные траншеи, прорытые между бровями и поперек лба, печаль в глазах, сожаление, вытравленное в каждой черточке. Будущее рецептурное средство, одобренное ФДА, — не лекарство от ее боли. Моей матери не нужна еще одна таблетка в таблетнице. Ей нужно прощение — мое прощение. И хотя «я не ненавижу тебя» и «ты была не виновата» получились честными и прямыми, я знаю, что они — в лучшем случае паллиативы. «Она не уродина» не равно «она красавица», а «он не глуп» не то же самое, что «он умен». Лекарство моей матери от сожалений всей жизни заключается в словах «я прощаю тебя», которые должна произнести я, и только я. Я интуитивно это знаю, но какая-то часть меня, прежняя, уязвленная и нуждающаяся в собственном чудесном исцелении, противится подобному благородству и не позволяет словам прощения появиться на моих устах. И, кроме того, прежде чем я смогу их произнести, они должны проделать долгий путь из моей головы к сердцу, чтобы приобрести искренность, необходимую для лечебного эффекта.
— Мне тоже очень жаль, — говорю я взамен, зная, что сожаления маленькой сестры наверняка должны казаться ничтожными по сравнению с материнскими — комочек пыли, лежащий на моих плечах, против целой планеты на ее. — Я все еще тоскую по нему.

Первый шаг в моем выздоровлении — осознавать собственное неосознавание: постоянно и непрерывно напоминать себе, что мой мозг считает, будто видит все целиком и полностью, но на самом деле воспринимает только правую сторону всех вещей, а левую — нет. Похоже, я забываю об этом каждую секунду. Поскольку та часть моего мозга, которая в норме отвечает за это осознание, ушла в отпуск, мне нужно подрядить другую часть моего мозга на роль няньки, чтобы она отслеживала каждое мое движение и вмешивалась, когда требуется подсказка.
«Эй, Сара, ты думаешь, что видишь все лицо, но на самом деле замечаешь только правую его половину. Есть еще одна, называется левая. Честное слово.
Эй, Сара, ты же читаешь слова только на правой половине страницы, на которую смотришь. А иногда только правую часть слов. Честно-честно. Есть еще левая сторона. Вот почему текст кажется тебе бессмыслицей, поверь мне».
Но до сих пор внутренняя нянька оказывалась более чем ненадежной, чаще всего даже не являясь на работу. Она безответственный подросток, зацикленный на своем бойфренде. Возможно, стоит ее уволить и нанять кого-нибудь другого.

Он моргает, но встревоженный вызов в его взгляде не уменьшается ни на йоту. Я продаю ложь, а он ее не покупает. Какой-то эксперт по детям однажды сказал, или я где-то прочла, что родители никогда не должны лгать своим детям. В жизни не слышала ничего более абсурдного. У этого так называемого эксперта явно нет дотошного ребенка вроде Чарли. Если вдуматься, наверняка у этого «эксперта» вообще нет детей. Бывают дни, когда мне приходится хитрить, сочинять и нагло врать дюжину раз до завтрака. «Что такое „оружие массового уничтожения“? О чем вы с папой ссоритесь? Откуда появляются дети? Что это такое (показывая тампон)?» Правда зачастую слишком страшна, слишком сложна, слишком… да просто слишком взрослая для детей.
И зачастую ложь — лучший воспитательный метод, какой у меня имеется. У меня есть глаза на затылке. Твое лицо таким и останется. Больно не будет. Человек-паук любит брокколи. Вот это (брызгалка с водой) убьет всех монстров в твоем шкафу. Моментально.
И потом, есть ведь еще всяческая белая ложь, которая поддерживает и защищает то, что дети считают чудесным и волшебным: Санта-Клаус, пасхальный кролик, зубная фея, диснеевские принцессы, Гарри Поттер. Я не хочу иметь ничего общего с родителями, которые рассказывают семилетнему ребенку, что всего этого не существует.
Но ведь на самом деле нет никакого Санта-Клауса и никаких волшебников, монетки за выпавшие молочные зубы дают родители, а волшебная пыльца с крылышек фей — это купленные в магазине блестки. В нашем мире есть люди, которые ненавидят американцев и в эту самую минуту замышляют убить нас всех, а этот тампон я вставляю себе во влагалище, когда у меня менструации, чтобы он впитывал кровь. Холодная и жесткая правда для детей должна быть завернута в теплое, мягкое, шелковистое одеяло лжи. Или в нашем случае — в кричаще-розовую флисовую лыжную шапочку.