Gertrud

Муот вызвался проводить меня до дома. Однако, я попросил его этого не делать. Я знал, он неохотно ходит со мной по улицам, мой медленный неровный шаг мешал ему и приводил в раздражение. Он был неспособен приносить жертвы, а ведь такие маленькие часто оказываются самыми тяжелыми.

Порядочный художник в жизни должен быть несчастным.

Когда я сейчас задумываюсь над тем, для кого исписываю эти листы, кто, в сущности, имеет надо мной такую власть, что может потребовать от меня признаний и нарушить мое одиночество, то я должен назвать одно дорогое мне женское имя, которое не только осеняет большой отрезок моей судьбы и пережитого мною, но вправе также стоять надо всем, как звезда и высший символ.

Я всегда в первую очередь искал друзей, а ко мне пристают только женщины

...я питаю к благочестивым людям, укрепившимся в какой-то вере и умиротворенным ею, почтительную симпатию, на которую они мне ответить взаимностью не могут.

Пусть жизнь и не зависит от подобных медитаций и движется, невзирая на них, все-таки честные решения и мысли поселяют мир в душе и помогают перенести неотвратимое. По крайней мере, так мне кажется задним числом: с тех пор, как я смирился и осознал незначительность моего личного самочувствия, жизнь стала обходиться со мной поласковей.

Когда однажды утром в своей комнатушке я сыграл на скрипке первую фразу, то вполне почувствовал всю её слабость, незавершённость и неуверенность, и всё же каждый такт заставлял трепетать моё сердце. Я не знал, хороша ли эта музыка; но я знал, что это моя собственная музыка, рождённая во мне из пережитого и нигде прежде не слыханная.

Она сразу же стала моим близким другом, что с такой быстротой и естественностью может получится только у молодых и малоиспорченных людей.

Если это и есть любовь - жестокость с одной стороны, унижение с другой, то жить без любви - лучше.

Мне казалось, я чувствую, что создан не для процветания и счастья, а для слабости и поражения и что без этой затененности и жертв источник моего творчества неизбежно начнет мутнеть и иссякать.

Вы со всеми людьми готовы обращаться так же, как обращаетесь с женщинами. С друзьями так не годится, потому они и убегают от вас. Вы эгоист.

Тогда я чувствовал себя погруженным в сверхпрозрачный, хрустальный воздух, в котором грезы и прозябание невозможны, где все чувства обострены и неустанно настороже.

...когда в один из дивных часов ранней творческой радости меня словно обволакивал эфир.

В глубине души я, правда, чувствую немолчный голос совести, неутолимую жажду прозрачного, сладостного, самоупоенного звучания, то возникающего, то затихающего, однако мои дни полны случайностей и диссонансов, и куда бы я ни обратился, в какую бы дверь ни постучался, я никогда не слышу чистого и ясного отзвука.

Женщину не побьешь, коли она сама того не хочет.

Я надеялся также, что со временем между мной и нею снова установятся добрые доверительные отношения, мы были уже слишком близки, чтобы просто вычеркнуть из жизни то, что было.

"Старая любовь втихомолку все еще горела во мне, но это был уже не претензионный фейерверк, а доброе и стойкое пламя, которое не дает сердцу состариться и над которым старый неисправимый холостяк может в зимние вечера согреть руки".

В иные холодные вечера я сидел в своей крошечной комнатушке, укутав колени пледом, усталый и беззащитный перед своими дурацкими мыслями. Все, чего желает и ждет молодое существо — танцульки, женская ласка и приключения, триумф силы и любви, — все это находилось далеко, на другом берегу, навсегда отгороженное от меня и навсегда недосягаемое.

Все, что пишут эти философы, просто баловство, возможно, этим они утешают самих себя. Один изобретает индивидуализм, так как терпеть не может своих современников, другой — социализм, так как не выдерживает существования без людей. Конечно, может быть, что наше чувство одиночества — болезнь. Только это ничего не меняет. Лунатизм — тоже болезнь, но ведь из-за нее лунатик действительно стоит в кровельном желобе, и, если его окликнут, он сломает себе шею.