Братья

Рыжеволосая старуха играла на дудуке так, словно это был голос самой земли, и, казалось, даже овцы и куры замирали, прислушиваясь к мелодии

Я выехал во вторник утром настолько рано, насколько может покинуть место, называемое домом, человек моего возраста. Короче говоря, за мгновение до рассвета

«Знаешь, когда видишь, как пытают и убивают людей прямо на улице, поневоле встаешь перед выбором. Либо ты начинаешь верить в Бога, который допустил такой ужас, и пытаешься понять, какое такое благо может случиться взамен сотворенного зла, либо понимаешь, что люди – скоты. Слишком большие скоты, чтобы говорить о какой бы то ни было цивилизации.»

Мне казалось, что калифорнийцы поумнее жителей Кентукки, но я попал в страну индейцев и ковбоев, которые, прежде чем родить какое-нибудь проклятое слово, должны обдумать его и вспомнить, как оно произносится по-английски.

Она не была ему ни любовницей, ни теткой, ни двоюродной сестрой – она была другом, а это самая святая любовь в мире

Искусство и есть цель, а Бог есть первое произведение искусства.

«Жизнь продолжается вне зависимости от того, погребена ли истина или лежит на поверхности, оплаканы ли мертвые или преданы забвению, стали ли злодеи героями или сами герои превратились в злодеев. Жизнь продолжается, если любовь становится источником наших страданий, а справедливость, она всегда бывает и благословенной и болезненной.»

«…теперь он понял, что память человека питается тем же топливом, что и воображение. Правда, этого топлива в основном хватает либо для первого, либо для второго.»

Жить прошедшими событиями – это роскошь лишь для тех, кто не имеет насущных потребностей в настоящем

Весь салон был залит кровью. Белая кожа, красные брызги… Картина мало чем отличалась от изображения турецкого флага или фруктового парфе. Впрочем, достаточно, смерть – не повод для сравнений. Это случилось, и все.

— Нарды — величайший вид спорта, — сказал как-то Рубен, вытягивая из-под своей кровати доску и поправляя очки. — Это не шахматы, которые, по сути, являются просто стратегией, и это не кости, игра азартная. В нардах равно важны и навыки, и случайность. Именно поэтому нарды очень напоминают жизнь.
— Ты это сам придумал? — спросил Аво.
Рубен поколебался, но все же ответил:
— Нет. Это сказал мастер Тигран. Но я с ним полностью согласен, — добавил он таким тоном, будто и сам был гением.

Сломался… Любимое словечко отца. Столько забот о нем, и – сломался! Город тоже лежал в руинах. Ни одно здание не избежало повреждений. Даже самое высокое. У нее и кубики выпадали, как надо, и комары не кусали, и брак по расчету оказался счастливым, но ее дом, самый высокий, все же рухнул, как и все остальные. Рубен не мог знать, выжила она или нет, но мечтал вытащить ее из-под завалов. Ведь ей же всегда везло.

Как работает отрицание? Какой бы ни была истина, она отбрасывает тень, в которой размножается ложь. И никакие доказательства тут не помогут.

Куда человек вкладывает свою призрачную ненависть? Она либо остается внутри, подгнивая и отравляя своего носителя, либо извергается жестоко и бесцельно.

Ей доставляло удовольствие заниматься бизнесом в наступившую эпоху торговых центров. Она заметила, что для нее это представляет некоторую трудность, однако для армян, которые, пережив несколько империй, сохранили свою национальную идентичность, на самом деле это не является серьезной проблемой.
— Национальная идентичность — это тоже своего рода малый бизнес, — сказала Валентайн.

— Тетя Сирануш, — произнес Аво. — Тетя Сирануш, я недавно причинил человеку зло… случайно.
— Мне всегда казалось, — отозвалась она, — что ты слишком уж высокий. У тебя мозги далеко от рук. Понятно, что тут не обойдется без неприятностей.

— Тетя Сирануш, — тихо произнес Аво, мучимый чувством вины, — я не верю в Бога. Мне не хотелось бы проявить неуважение по отношению к вам, но и в ангелов я тоже не верю. Мне кажется, что в этом мире нет иной справедливости, кроме той, что творят люди.
— Ты слишком много общался с Рубеном, — покивала Сирануш. — Кроме того, ты мог бы быть и поскромнее, а не показывать, какой ты оригинальный мыслитель. Насколько я помню, у тебя вроде было чувство юмора.

— Не остри. Все может измениться в одно мгновение, и кому, как не нам, армянам, больше других знать об этом? Понимаешь, каждый в этой дурацкой стране прежде всего — советский человек. Сначала советский, а только потом — русский или украинец. А вот мы — другое дело. Мы прежде всего армяне, и всегда были ими. Мы видели, как создаются и рушатся величайшие империи, как свергались правительства, как в два счета уничтожались целые цивилизации,

— Аво-джан, послушай меня. Если в Париж поедет Мина, то она просто неплохо проведет там время — не более того. А если поеду я, то наша судьба может круто измениться. Конечно, ничего нет хорошего в том, чтобы обидеть девушку, но, с другой стороны, нет ничего хорошего и в том, чтобы доживать наши жизни среди деревенских пьяниц в захолустье умирающей империи.