Le cose che non ho detto

В «Золушке» и «Белоснежке» покойная мать — всего лишь сюжетный ход, ее отсутствие важнее присутствия. Сказка не может существовать без конфликта и горя; сказочные герои обязательно боятся потерь и всегда надеются вернуть утерянное. Если бы моя бабушка выжила, у матери не было бы мачехи. Злая мачеха — всегда самый яркий персонаж сказки, она живее всех живых, ее злонамеренность запускает целую череду действий и реакций. Моя мать разыгрывала свою вер- сию «Золушки», но ее прекрасный принц умер. И в награду за долготерпение она не получила вечного покоя и счастья.

Оборвавшаяся политическая карьера Моссадега стала символом нереализованного стремления Ирана к демократии. Он заразил нас разрушительным очарованием нереализованной мечты. Но спустя много лет, в 1978 году, когда у нас был шанс выбрать последователя Моссадега Шапура Бахтияра, известного представителя либерального национализма и последнего премьер-министра, назначенного шахом, большинство иранцев предпочло не его, а аятоллу Хомейни, фигуру куда более деспотическую, чем шах. По прошествии времени возникает вопрос: а можно ли доверять народу, что горюет по Моссадегу, но голосует за Хомейни?

Мужчины часто используют жен и семью в политических целях, но у моих родителей все было наоборот: они были так поглощены своими разногласиями, что политическая карьера становилась для них способом уладить проблемы в семье. Однажды я услышала, как отец в разговоре с приятелем сравнивал свои отношения с матерью с сюжетом персидского поэта-мистика XII века Аттара, который рассказывал о человеке, бесстрашно оседлавшем свирепого льва. Когда рассказчик последовал за этим храбрецом к нему домой, он с потрясением увидел, что жена держит его в страхе. Как можно не бояться свирепого зверя, но трусить перед собственной женой? Храбрец ответил: если бы у меня дома не происходило все то, что ты видишь, я никогда не оседлал бы льва.

Так я узнала, что все намного сложнее, чем кажется, что мужчины, проливающие слезы, тоже могут быть жестокими и несправедливыми. После революции, увидев избитое лицо Нассири по телевизору, а позже наткнувшись на снимки его трупа среди фотографий других казненных чиновников, я, к своему удивлению, ощутила глубокую печаль. Долгие годы я мечтала об отмщении не только за отца, но за всех диссидентов, которых арестовали и пытали,— так силен был страх иранцев перед разведкой. Годами я воспринимала Нассири как гнусного угнетателя и ждала, что ему воздастся по заслугам. Но, увидев его на экране телевизора, поняла, что мы можем быть такими же мстительными и жестокими, как люди, которых мы когда-то презирали.

Я в шутку начала вести учет всего, за что мы должны быть благодарны Исламской республике: без нее мы бы не радовались дуновению ветерка на волосах и коже и теплу солнечных лучей, произведения Вирджинии Вулф или стихи Форуг Фаррохзад не вызывали бы у нас чувство освобождения, мы бы не понимали, какое это счастье — идти по улице в легком летнем платье и слушать музыку. Больше никогда мы не будем принимать это как должное. Но список этим не ограничивался. Исламская республика также побудила нас задуматься о прошлом и начать изучать историю. Даже тем, кто стал мишенью режима, — женщинам, меньшинствам, интеллектуалам, писателям,— нашлось бы за что его благодарить: как бы еще они узнали, что у них есть тайные способности? Если одного лишь женского волоска, фильма Феллини и Беязи, книги Фаррохзад достаточно, чтобы нарушился баланс всего политического строя, если с ними надо бороться, чтобы этого не случилось, не свидетельствует ли это о силе угнетаемых и слабости угнетателей?