Цитаты из книги Ciglītis

В Амстердаме я был впервые, города почти не видел, но сама унылая, сквозняковая бессолнечная красота номера остро отдавала Северной Европой — миниатюрная модель Нидерландов, где беленые стены и протестантская прямота мешались с цветастой роскошью, завезенной сюда с Востока торговыми судами.

Никогда не знаешь, куда тебя все это заведет.

Когда всех сильнее мы – кто отшатнется назад? Когда веселее – кто валится наземь от хохота? Когда мы дрянь дрянью – что они могут нам сделать?

Он такой дотошный, Рембрандт. Даже когда пишет на религиозные темы - кажется, что все святые спустились с небес. чтобы ему попозировать.

Он был очень самостоятельным. Он бордо собирался в школу по утрам, добирался до нее своим ходом, сам подписывал табели и сам же воровал в магазинах себе еду и школьные принадлежности

- И как тебе Америка? - Все так улыбаются - широко! Ну, почти все...По мне, выглядит глупо.

- Я думал на Украине говорят по-русски. - Ну да. Зависит, какая часть Украины. Впрочем, не так уж они отличаются, эти два языка.

Кто-то должен строить дороги, не только целыми днями в лесу разглядывать муравьев и комаров. Это называется - цивилизация.

Вместо таблеток я повадился напиваться, но в моем случае это не работало, на опиатах я расслаблялся, становился терпимее, мог что угодно вытерпеть, мог в самых невыносимых условиях стоять часами с любезным видом, выслушивать какую угодно протухшую, утомительную и тупую хрень, не испытывая желания выйти на улицу и пустить себе пулю в лоб.

- Ну, то есть зачем искушать судьбу? Потому что, - приложив руку к сердцу, - я алкоголик. Я готов это первым признать. Пить я совсем не умею. Один стакан - слишком много, а тысячи мне не хватит. Лучшее, что я в жизни сделал, так это бросил бухать.

Вид у него, конечно, был чудной, из-за волос и вообще, но я не мог не восхититься тем, как легко и непринужденно он чувствует себя в своей шкуре.

Но страшно было смотреть, до чего он ревновал ее в школе. Он знал ее расписание наизусть и, едва звенел звонок, мчался, чтобы ее разыскать, будто боялся, что она ему изменит прямо во время какого-нибудь "делового испанского".

Борис, разрумянившись от водки, приложил руку к сердцу. - Я люблю ее, Поттер. Честно. Она - самое настоящее, что было у меня в жизни. Мне стало так неловко, что я аж отвернулся. - Сучка тощая! - счастливо выдохнул Борис. - Обнимешь ее, такая она костлявая, такая легенькая. Будто воздух.

"В ее обществе все оживало, она излучала колдовской театральный свет, так что смотреть на мир ее глазами означало видеть его ярче обычного" (с)

"Раз мир не идет ко мне, - бывало, говорил он, - я должен выйти к нему" (с)

"Беспокойное сердце. Мания таинственности. Эти люди понимали - как и я - задворки души, шепот и тени, деньги - тайком передать, пароли, коды, тайные сущности, подпольные радости, которые делали жизнь менее заурядной, такой, чтоб ее стоило прожить" (с)

Вот что занятно, худенький кривоногий мальчик на фото – невинный, мило улыбающийся ребенок в матросском костюмчике – был также и стариком, который, умирая, хватался за мою руку: наложились друг на друга две разные оболочки одной души.

Да как же она может жить с этим ушлепком Эвереттом? Уродские шмотки, зубы торчком, вечно испуганные глаза! Который выглядит так, будто для него зажечь вечером означает поесть бурого риса с водорослями, примостившись за стойкой в магазине с органическими продуктами?

Но они все как один бедные, несчастные люди, шведы эти! То смеются и бухают, а через секунду – мрак, ни слова.

Но хоть мне и недоставало нервного покалывания ее близости, меня утешал сам дом, само его чувство закрытости, безопасности: старые портреты и тусклый свет в коридорах, громкое тиканье часов. Я словно нанялся юнгой на борт “Марии Целесты”. Пока я бродил в стоячей тишине, сквозь лужи теней и пронзительного солнца, старые половицы поскрипывали у меня под ногами, словно палуба корабля, а шум дорожного прибоя с Шестой авеню еле слышно шуршал в ушах.

Мама часто рассказывала мне, что там, где она выросла, все – одна сплошная равнина, так все плоско, что в прериях за мили видно, как вихрь приближается – но я все никак не мог поверить в эту ширь, в это однообразное небо, такое громадное, что тебя так и давит, так и сжимает его бесконечностью.