«Мы живём только раз, почему же умираем так часто?»

«Если я чему и могу тебя научить, так это не стыдиться. Никогда не стыдись своих чувств. Каким бы ни было чувство, проживай его всем сердцем и душой. Прочувствуй его насквозь. Прочувствуй его ради себя. Прочувствуй его ради других. И потом отпусти».

«Самое приятное в работе — возвращаться домой».

То, что не сделано, порой приносит больше страданий, чем то, что сделано

Человек не может быть цельным без другого человека рядом

Ад холоден. Пламя ада не греет. Я замерзаю в нем. Нет места более леденящего, чем эта огненная пустыня.

«Долгой? Мы — фейерверк. Вспыхнули, погасли, оросили округу искрами, вот они и потухли».

Среди всех людей я был тем, кого хотел видеть меньше всего.

Но осталось написать стихотворение, которое никогда не будет закончено, это бесконечное растирание чернил, бесконечное макание кисти, бесконечное скольжение по белой бумаге — стихотворение моей жизни. Я попробую его записать. Скоро, нет, прямо сейчас попробую. Первой строкой будет: «Я назвал его Галстуком». Я напишу: «Он научил меня чуткому взору».

Я до сих пор храню школьную форму. Она висит в самом темном углу моей комнаты, оболочка без содержания. Она напоминает один из тех образов, которые ты встречаешь во сне. Ты не знаешь его, но чувствуешь необъяснимое родство. Если рассмотреть его поближе, окажется, что он — твоя тень.

Если бы. Я бы. Нет ничего прискорбнее сослагательного наклонения. Возможности, которые оно обрисовывает, никогда не воплотятся, и — несмотря на это или как раз поэтому — они определяют настоящее время. Если бы я тогда вмешался, если бы я смог тогда, я бы сейчас здесь не сидел

Глаза – это окна, из которых смотрит душа.

В тот миг, когда я положила трубку, я поняла, какая красота, какая благородная красота лежит за нашими попытками хранить верность принятым решениям.

Несмотря на отсутствие свободы, мы постоянно принимаем решения, за последствия которых должны отвечать. И с каждым принятым решением становимся еще менее свободными.

Если бы. Я бы. Нет ничего прискорбнее сослагательного наклонения. Возможности, которые оно обрисовывают, никогда не воплотятся, и - несмотря на это или как раз поэтому - они определяют настоящее время.

— Могу я прочесть твое стихотворение?
— Оно еще не закончено.
— Но вот же оно.
— Где?
— На тыльной стороне твоей ладони. Множество шрамов. Я тотчас прикрыл их.

Целых два года я пытался разучиться говорить. Признаться честно, ничего не вышло. Язык, который я выучил, проник глубоко в сознание, и даже когда я молчал, мое молчание было красноречивым. Я вел внутренний монолог, беспрерывно говорил в безмолвии. И все же звучание моего голоса стало для меня чужим.