Ход до цугцванга

Александр Иваныч уехал неделю назад, а я с трудом привыкал к детям. На занятия приходило всего по три-четыре человека, но с ними все равно сработаться было нелегко. Первое занятие они привыкали, настороженно навострив ушки, а сегодня расслабились, начав болтать и не внимая моим просьбам замолчать. Тогда замолк я, устало опустившись за учительский стол, и мысленно возвел памятник Александру Иванычу за его колоссальное, непробиваемое терпение.
— Рудольф Всеволодич, а почему вы замолчали?
— Всеволодович, — машинально поправил я, понимая, что шестилетним детям выговаривать мое отчество сложно. — Потому что вы болтаете. Сам я давно выучил шахматную теорию. Зачем мне рассказывать ее детям, которым неинтересно?
— Нам интересно! — возразила девочка со второй парты. — Мы будем слушать…
Я потер переносицу, вздохнув.
— Тогда не болтайте, ладно?

«С такими познаниями в алгебре можно и Всероссийскую олимпиаду выиграть…» — говорил он, но я не слушал. Меня интересовали шахматы, а не дурацкие бездушные примеры.
Фигуры, в отличие от них, были живыми. Они двигались по доске, направляемые моей рукой, участвовали в настоящих битвах, а я в свои четырнадцать чувствовал себя полководцем, прямо как Александр Македонский. Мне подчинялись пешки, слоны, кони, ладьи… Иногда я сравнивал себя с фигурами и думал, что точно был бы ладьей: она ходит исключительно по прямой, как я. Никаких диагоналей и прыжков. Только прямо.