Duman

Но природа не справляется с логикой, с нашей человеческой логикой; у ней есть своя, которую мы не понимаем и не признаем до тех пор, пока она нас, как колесом, не переедет.

Одет Ворошилов был очень щегольски, даже изысканно, но опытный глаз парижанки тотчас подметил в его туалете, в его турнюре, в самой его походке, носившей следы разновременной военной выправки, отсутствие настоящего, чистокровного "шику".

Я, слава богу, перестал соображаться с понятиями, привычками, мыслями человека, с которым беседую.

« Мы толкуем об отрицании как об отличительном нашем свойстве; но и отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, а как лакей, лупящий кулаком, да еще, пожалуй, и лупит-то он по господскому приказу. »

Правительство освободило нас от крепостной зависимости, спасибо ему; но привычки рабства слишком глубоко в нас внедрились; нескоро мы от них отделаемся.

Может ли мужчина жить одной любовью?

Иные молодцы даже русскую науку открыли: у нас, мол, дважды два четыре, да выходит оно как-то бойчее.

Когда некоторое, так сказать омрачение овладевает даже высшими умами, мы должны указать, с покорностью указывать... перстом гражданина на бездну, куда все стремимся.

Но ее не удержать теперь: она, как брошенный камень, должна докатиться до дна. 

людей со скуки даже рвет подчас

Это слово - цивилизация - и понятно, и чисто, и свято, а другие все, народность там что ли, слава, кровью пахнут и... бог с ними!

Иногда ему сдавалось, что он собственный труп везет, и лишь пробегавшие изредка горькие судороги неизлечимой душевной боли напоминали ему, что он еще носится с жизнью.

Неспособность Литвинова притворяться в этот день испытали на себе и Ворошилов и Пищалкин, которые попались ему навстречу: он так и брякнул одному, что он пуст, как бубен, другому, что он скучен до обморока...

Литвинов отправился к банкиру и завел обиняком речь о том, что нельзя ли, при случае, занять денег; но банкиры в Бадене народ травленый и осторожный и в ответ на подобные обиняки немедленно принимают вид преклонный и увялый, ни дать ни взять полевой цветок, которому коса надрезала стебель; некоторые же бодро и смело смеются вам в лицо, как бы сочувствуя вашей невинной шутке.

Старик обрадовался сыну, насколько может радоваться человек, уже покончивший с жизнью; тотчас сдал ему все, сильно расстроенные, дела и, проскрипев еще несколько недель, сошел с земного поприща.

Одни языки ему не давались. Даже по французски он изъяснялся чрезвычайно плохо.

бабушка держала меня в ежовых рукавицах!