Babalar ve Oğullar

- Ну-у,ты учить меня вздумал ?
Матвей Ильич все-таки был сановником ,хоть и считался либералом.

Ты знаешь ,я иногда страдаю разлитием желчи,-спокойно отвечал ему Павел Петрович

Это всё романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдём лучше смотреть жука.

Брат говорит, что мы правы, и, отложив всякое самолюбие в сторону, мне самому кажется, что они дальше от истины, чем мы, а в то же самое время я чувствую, что за ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами... Молодость? Нет: не одна только молодость. Не в том ли состоит это преимущество, что в них меньше следов барства, чем в нас?

Каждый человек должен сам себя воспитать.

– Меня зовут Аркадий Николаич Кирсанов, – проговорил Аркадий, – и я ничем не занимаюсь.
Евдоксия захохотала.
– Вот это мило!

Впервые он ясно сознал свое разъединение с сыном; он предчувствовал, что с каждым днем оно будет становиться все больше и больше. Стало быть, напрасно он, бывало, зимою в Петербурге по целым дням просиживал над новейшими сочинениями; напрасно прислушивался к разговорам молодых людей; напрасно радовался, когда ему удавалось вставить и свое слово в их кипучие речи.

А мы пока с Аркадием будем…
– Надо всем глумиться, – подхватил Павел Петрович.
– Нет, лягушек резать. Пойдем, Аркадий.

– Я тебе обещался рассказать его историю, – начал Аркадий. – Историю жука?

Одно скучно — мать у меня такая сердобольная: коли брюха не отрастил да не ешь десять раз на день, она и убивается.

... на земле возле них поместилась Фифи, придав своему длинному телу тот изящный поворот, который у охотников слывет "русачьей полежкой".

Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать...

Виновник всего этого горя взобрался на телегу, закурил сигару, и, когда на четвертой версте, при повороте дороги, в последний раз предстала его глазам развернутая в одну линию кирсановская усадьба с своим новым господским домом, он только сплюнул и, пробормотав: «Барчуки проклятые», — плотнее завернулся в шинель.

—Кто сей? — спросил Павел Петрович.
—Приятель Аркаши, очень, по его словам, умный человек.
—Он у нас гостить будет?
—Да.
—Этот волосатый?
—Ну да.

-Я не сторонник ничьих мнений: я имею свои.

Эх, Федосья Николаевна! Поверьте мне: все умные дамы на свете не стоят вашего локотка.

Он имел о себе самое высокое мнение; тщеславие его не знало границ, но он держался просто, глядел одобрительно, слушал снисходительно и так добродушно смеялся, что на первых порах мог даже прослыть за «чудного малого».

Принципов вообще нет — ты об этом не догадался до сих пор! — а есть ощущения.

Каждая пчелочка с каждого цветочка берет взяточку...

– Вот как мы с тобой, – говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: – в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.