Цитаты из книги Йерве из Асседо

Для начала я пустила слезу по утраченному русскому полю, на котором никогда в жизни не была, потом поревела над кострами и монастырскими куполами, которые внезапно оказались роднее мамы, а когда дело дошло до щедрых весен, которые возвращались на север к нам, и Алешка с Софьей брели по берегу русской реки и по цветущим болотам с папоротниками, я совсем потеряла самообладание, уткнулась носом в диванную подушку и потонула в собственном болоте из соплей.

– Мой отец черным по белому прописал в анкете просьбу селить меня только с петербурженками, в крайнем случае со столичными. Я не понимаю, как здесь оказалась Украина.– Украина была здесь до тебя, – бросила Алена. – Так что давай располагайся на вон той койке. И не “Одэсса”, а “Одесса”.

Правду говорят еврейские мудрецы: не смей входить в Гранатовый Сад, пока не стукнет тебе сорок лет, иначе порубишь все посадки, сойдешь с ума или, может быть, даже сдохнешь на месте, так и не вернувшись обратно.

Воображение милосерднее действительности.

-Ты похожа на Уму Турман. – На кого? – Это такая голливудская актриса, которая похожа на Кристину Орбакайте. – Актриса, о которой никто никогда ничего не слышал, кроме тебя. Спасибо за комплимент. – Она скоро станет очень популярной, попомни мои слова, – с продвинутым видом сказала я. – И все тебя будут с ней сравнивать. Вот увидишь. Честное слово.

Действительно, страшно, когда привычные устои и порядки, которые видятся незыблемыми, вдруг пошатываются. И тогда кажется, что вселенная лишается опоры. Это ощущение хаоса.

Потом мне казалось, что на мне написано, что у меня случился первый поцелуй, и очень хотелось, чтобы заметили все. Мне хотелось, чтобы мир остановился и отдал должное такому событию, и чтобы затрубили в фанфары, и ударили в литавры, и свершили бы торжественную церемонию моего официального вступления в мир взрослых, с речами и грамотами. А я бы стояла на стуле с венком на голове и читала бы эпическое стихотворение.

…я жила в потемках, и мои родители все эти годы только тем и занимались, что скрывали от меня все самые главные вещи, от еврейства до секса, видимо надеясь, что я сама потом со всем разберусь, и думая, что не их дело мне в этом помогать. Слава богу, что я от них сбежала.

Я не знала его прежним, я получила его таким, каким он явился мне, как получаем мы готовыми те семьи, в которые приходим, впервые закричав. Они ведь уже слеплены без безжалостным временем задолго до нас. И поэтому похожи на памятники. Но чем громче мы кричим, настаивая на том, что мы другие, тем быстрее приходится менять форму и им. От безвыходности.Пока мы не теряем надежду оживить памятники, мы сами продолжаем быть живыми.Как жаль, что мы так быстро взрослеем и так скоро перестаем кричать.

Уалла! – сказал Натан, а это восклицание на иврите означало “серьезно?”, или “не может быть!”, или “да ну, ты гонишь!”, или “как интересно!”, или “однако!”. Все зависело от интонации и контекста. А вообще слово было арабским.

Поразительно, как жизнь сама складывается в основополагающий сюжет, когда ты готова его увидеть.

Воображение не существует без реальности, его подпитывающей, но и реальность ничего не стоит без воображения. Плыви между ними.

Бояться не только можно, но и нужно. И верить. И просить. И разочаровываться. И ненавидеть. И всех винить. И всех прощать.

Нет ничего плохого в бегах. Иногда нам необходимо куда-то сбегать, чтобы не было слишком больно. Нет ничего героического в страданиях.

Если родители будут стоять на пути своих детей, дети так и будут всю жизнь жить со своими родителями

Странная у меня была мама. Выбор балета вместо акробатики она мне не доверяла, зато считала, что я в состоянии выбрать, к какому народу принадлежать.

Счастье воскрешается, когда о нём говоришь вслух.

- Ад - это когда тебя никто не держит взаперти, а ты всё равно не можешь выйти на свободу.
- Ад - это когда никто не знает, какая ты на самом деле, и не понимает твой внутренний мир.