Цитаты из книги Kırmızı ve Siyah

Странно, однако, что я познал искусство радости жизни только тогда, когда вижу так близко её конец.

– В Париже, конечно, есть труженики, – но они ютятся на пятых этажах; а как только я приближаю к себе кого-нибудь из них, он берет квартиру на втором, а жена его назначает приемный день; и вот всякая работа прекращается, все усилия направляются лишь на то, чтобы быть или казаться людьми светскими. Это их единственное занятие с того момента, как им обеспечен кусок хлеба.

Женская испорченность. Какое удовольствие, какой инстинкт ведёт их к обману!

– Вы говорите, как настоящая дура, – воскликнул господин де Реналь ужасным голосом, – да, впрочем, какого разума можно ожидать от женщины? Вы никогда не обращаете внимания на то, что разумно. Как можете вы что-нибудь знать? С вашей беспечностью и вашей леностью вам только гоняться за мотыльками, – вы слабые существа, и мы осуждены терпеть вас.

Ослепление! Тебе дана вся пылкость любви, вся сила её предаваться отчаянию. Её пленительные радости, её сладостные утехи — лишь это одно не в твоей власти. Я не мог сказать, глядя на неё спящую: вот она, вся моя, во всей своей ангельской красе, со всеми своими милыми слабостями. Она сейчас в моей власти вся как есть, как создал её господь бог в своём милосердии, на радость и счастье мужскому сердцу. (Шиллер)

Одно несчастье - видеть перемену в единственном человеке, привязывающим меня к жизни.

"Он не родился рабом, - подумала она. Не то что старик аббат. Боже, какой урод!"

Только дурак может сердиться на других. Камень падает оттого, что он тяжёлый. Неужели же я никогда не научусь отмерять этим людям ровно столько моей души, сколько полагается за их деньги?

Вот в чем вся моя политика: я люблю музыку, живопись; хорошая книга является для меня событием.

Мы вносим туда по двадцать франков за каждого слугу, - должно быть, затем, чтобы они нас в один прекрасный день не прирезали, если опять наступит террор девяносто третьего года.

Мимика не может фигурировать с таким успехом, как слова в доносах шпиона.

Они не способны тронуть сердце, не причинив ему боль.

Уверяют, что когда какой-нибудь умный простолюдин добирается до верхов общества, то больше всего его поражает красота великолепных дам.

И в этом состоянии вывернутого наизнанку воображения он принялся судить о жизни. Эта ошибка свойственна людям высокого достоинства.

"...наверняка - обман, счастье, которого ищут одни безумцы".

Возможно, вы достигнете благоденствия, но для этого вам придется обижать бедных, льстить помощнику префекта, мэру, каждому влиятельному лицу и подчиняться их прихотям; такое поведение [...] называется "умением жить"...

Это промозглая сырость здесь, в тюрьме,—вот что наводит меня на мысли об одиночестве...

Никакие доводы рассудка не в состоянии уничтожить могущественной власти целого десятилетия сладостных грез.

Мой враг только тогда будет повиноваться мне, когда он будет страшиться меня: тогда он не посмеет меня презирать.

Когда действуешь, неизбежно приходится кому-нибудь доверяться.