Смерть пахнет сандалом

Помирать пора, а он все ведет себя совсем бестактно.

Я не забыл ни одного отцовского рассказа, их было всего сто сорок один. Все он брал из головы. В голове у меня множество выдвижных ящичков, как в шкафу в лавке с лекарствами. В каждом ящичке – один рассказ. Еще много ящичков стоят пустыми.

Если даже доброе слово повторять три раза, то и собака не будет слушать меня.

Отец утверждает, что убивать людей занятнее, чем рубить свиней.

Дерево боится, что дерьмом с мочой корни ему обольют, ровно так же человек опасается возлияний и пресыщений.

В жизни надо быть твердым и неприступным, как железо или алмаз. А смерть должна наступить красиво и торжественно.

Я стал отбивать земные поклоны, один за другим, и только потом понял, что разбил лоб до крови и стал похож на гнилую редиску.

Вы – яшма, в золото оправленная, я – речной голыш…

Тело уездного походило на промерзшую насквозь редьку, которая под нежданными лучами солнечного света начинает оттаивать снаружи, гнить и изливать из себя липучую желтую жидкость – чрезвычайно мучительный, но и чрезвычайно благостный процесс.

Мудрец свои способности не выказывает, а если выказывает, то, значит, он и не мудрец вовсе.

Вместо прощания из задницы пса вырвалось что-то сногсшибательно вонючее.

Наставник утверждал, что высшая форма милосердия палача к преступнику (или преступнице) – сделать свою работу предельно искусно. Если ты испытываешь к жертве уважение или любовь, то следует подвергнуть ее образцовой казни. Если тебе жертву искренне жаль, то работу надо делать добросовестно и красиво, под стать красоте тела.

Легче, чем прихлопнуть вошь на ширинке.

Я готова рискнуть и разбить голову о золотой колокол, чтобы с тебя содрали форму и открыли подноготную не знающего жалости подлеца.

Знай я, что ты такая дрянь безжалостная, вылила бы желтое вино в ночной горшок, закопала бы собачатину в свином хлеву, арии пела бы в глухую стенку, тело свое бросила бы псам…

Умудрённый многолетним опытом проведения таких казней наставник говорил, что преступники-мужчины больше всего боятся не сдирания кожи и вытягивания жил, а как раз отсечения самой сокровенной части. Причина не в том, что во время казни в этом месте может быть особенно больно, а во внутреннем страхе и унижении человеческого достоинства.

Ах, батюшка, батюшка, отчаянный вы человек, вы как хорёк, который пытается овладеть верблюдицей: всегда выбираете, где потруднее.