Цитаты из книги Соната с речитативом

... я не хочу сильно дружить, – неожиданно закончила она. – Когда сильно дружишь, бывает плохо.

У тебя вообще друзья есть, или ты всех распугиваешь на пороге?

Между движением, которым ты смахиваешь стеклянный стакан с края стола, и его соприкосновением с твердым полом всегда есть мгновение. Этот отрезок времени, когда траектория стакана уже очевидна, – момент последнего отчаянного торга. Это почти неуловимое и одновременно с тем очень, очень длинное мгновение.

Сашкина улыбка была обращена к собеседнику, отражалась от любого и попадала в сердце самому миру. И мир сиял.

«Наступят странные времена, – вспомнила Ксеня, – и придется делать странные вещи».

Я много пробую, много вижу. Много успеваю. Много могу. Но вот пока не знаю, чего хочу на самом деле. Понимаешь?

Ксеня просыпалась в каждый новый день, как солдат перед наступлением. Нужно штурмовать непокорный мрачный город. Нужно штурмовать непомерно сложную учебу. Нужно штурмовать саму жизнь. И некому ей помочь.

Выпал снег. За одну ночь город побелел, помягчел, и  темное напряжение чуть ослабло. Кое-где на  окнах появились новогодние гирлянды, хотя масштабного украшения к праздникам не  планировалось.

Наступают времена, когда будет трудно верить не только другим, но и себе.

Люди спорили веками, Земля ли вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли, а кота единицы измерения времени и расстояния, похоже, не волнуют: есть еда – он тут как тут, хотя до того мог быть на том конце вселенной.

Она вспоминала, как в первые дни кот изучал ее. Как будто оценивал, годится ли новый человек для важной миссии – чесать котовую башку.

Ксеня как-то читала статью о необходимости прикосновений для нормального развития человеческого мозга. Нейрофизиологи приводили конкретные значения: с какой частотой человек должен обниматься с себе подобными. Значения шокировали: если верить ученым, заключать в объятия живое существо необходимо то ли десять, то ли двенадцать раз в день. Ксеня разозлилась и выкинула статью: ей в жизни не набрать «нужного» количества прикосновений, да и разве можно мести всех под одну гребенку?

Я ведь тоже лечу, но не вверх, а вниз, впрочем, когда под ногами нет опоры, можно представить, что я, как Гагарин, совершаю полет в Космос. Поехали.

Какова вероятность встретить динозавра на Невском проспекте? Пятьдесят процентов: встречу или не встречу. Так и на  зачете! Сдам – не сдам.

Стоял конец ноября. Свет был невозможно ярким. Листвы на деревьях почти не осталось, небо казалось бездонным, тени – резкими и темно-синими. Все вокруг будто бы стало четче, злее. Очертания домов, чугунные решетки, поребрики, черные ветки деревьев – все обрело дополнительные острые углы. Воздух пах пряностями и тоже будто был острым на вкус, как блюдо индийской кухни.

Ксеня говорила, лицо ее в полумраке коридора выглядело тонко, четко, будто подсвеченное изнутри. Волосы слегка шевелились, хотя сквозняка не было. Она придерживала чемодан и в тот миг напоминала носовую фигуру корабля:  решительный взгляд, напряженное тонкое тело.  Ксеня стояла на месте, но казалось, ее движет вперед изящная и быстрая шхуна.

Кульчицкий почувствовал себя так, будто стоит в фарватере шхуны.
Ему оставалось лишь посторониться и впустить Ксеню в квартиру и в свою жизнь.

В Питере с середины ноября ей казалось, будто город целиком, со всеми жителями, уходит на дно, как медленно тонущий лайнер. Никто не сопротивляется апатии, ни кто не ставит на воду шлюпки и не пытается вернуть себе силы и радость

Сашка с Вероничкой находили время удирать из Академии, шататься по набережным и целоваться в парадных. Целовалась она здорово, а между поцелуями с ней всегда можно было обсудить Пруста, Золя и раннего Достоевского.

Ксеню безмерно раздражал Пушкин с его страстностью, безалаберностью и ироничностью на грани вседозволенности. Ксене не нравился чопорный Лермонтов, ее выбешивала само довольная и «не-от-мира-сего» Ахматова, ее раздражали полу тона и мистические намеки Блока. Единственной поэтессой, стихи которой зацепили Ксеню, стала Марина Цветаева