Город живых

Сейчас я видел то, что со мной сделала война. Эта маленькая девочка олицетворяла мою собственную душу. Детская невинность, потрёпанная войной, с ожесточённым взглядом, но абсолютно нелепой внешностью. Она смотрела на меня будто с осуждением. Задумайся. Посмотри на себя. Кем ты стал. Разве это нормально? Ты уже не ты. Ты стал кем-то другим. Но в этом нет моей вины. Я же не виноват, что война пришла в родной город. Мне лишь остаётся жить в духе времени. Не могу же я оставаться прежним после всего увиденного. Я пытаюсь оправдаться перед ребёнком, который был принципиальным судьёй. Она имела полное право на меня так смотреть.
Мы не оставляли друг друга. Продолжали смотреть. Передо мной был ангел. Падший ангел, который несмотря ни на что оставался им. Пройдя сквозь ад, он оставался чистым и непорочным. Внешность - ничто. Важно то, что внутри. Эта девочка заставляла меня нырнуть в глубины собственного подсознания. Человек боится собственной крови. Но почему? Быть может потому, что боится узнать, что у него внутри. Я боялся посмотреть внутрь себя и признать, что не сберёг всё то, чем так дорожил. Внутри меня было сердце из стали. На нём была кнопка, включающая чувства и эмоции, но вот-вот и она сломается. Мне стало страшно. Это был новый страх. Не тот колючий с передовой. Совершенно иной. Мне было страшно, что когда-то я перестану чувствовать вовсе. Потеряю сострадание. Перестану быть человеком.
Я – узник. Тюремщик, созданной своими руками и войной тюрьмы. Когда же я стал им? Скорее всего, это случилось в тот день, когда снаряды вонзились в семью, которая погибла на моих глазах. С тех самых пор я забился в этот угол. Моё собственное бомбоубежище, которое и стало моей одиночной камерой. Я спрятался от жизни, впустив в себя войну. Она и стала для меня единственной и самой настоящей жизнью. Без войны, будто ничего не существует. Человек быстро ко всему привыкает. Привыкая, находишь что-то приемлемое и что-то, что можно принять. Я нашел смысл и в войне. Снаряды продолжали биться, лишь звуки доносились до меня и проникали в моё убежище-тюрьму. Когда они затихали, то и смысл пропадал. Выйти наружу я больше не мог. Камерные прутья мне заменили болванки от снарядов «града». За ними приходили мирные люди. Такие же, как я когда-то был. Они делали селфи, смеялись, целовались и радовались жизни. Они просто продолжали быть людьми.
Мне не удалось убежать от самого себя. Как бы я не старался, но осознание достало меня. Рано или поздно наступает такой момент, когда ты смотришь внутрь и видишь настоящего себя. Это не тот человек, кем ты мечтал стать в детстве. Скорей антипод. Совершенно другой, чужой, враждебный. Маленький ты себя бы ненавидел. Но в итоге тебе всё равно придётся принять себя, признаться самому себе или покончить с собой. Я так устал от этих мыслей до кома в горле. Слёзы побежали из глаз. Я смотрел на девочку и рыдал, беззвучно стоя в стороне

На моих глазах я становился кем-то другим. Война как вирус, заполняла собой всё свободное пространство. Всё то, что было у меня до войны, исчезало бесследно. Она не оставляла ничего, кроме себя. Что меня удивляло ещё больше, что я практически не сопротивлялся. Я добровольно впускал её в себя, считая, что это единственное верные мысли в наше военное время. Но часть меня, всё же продолжала бороться. Проникнув под кожу, война уничтожила мой внутренний мир. Теперь у меня была внутренняя война. Пацифист и моралист боролся с милитаристом и отсутствием каких-либо эмоций. После того, как я научился выключать свои чувства, я забыл, как их включать назад.

Мне хотелось рвануть как можно скорей туда, где сейчас произошла трагедия. Туда, где опасно. Снова почувствовать жизнь без шелухи. Без лишнего, от чего тошнило. Там, где жизнь и смерть рядом. Как алкоголик или наркоман, я тянулся к тому, от чего меня самого после будет рвать от страха. Внутри мне всё же было страшно, но жажда была намного сильнее. Жажда ужаса. Тогда я и понял, почему я так часто вспоминал тот летний обстрел, когда погибла целая семья. Понял то, в чём боялся себе признаться. До конца я так и не признался в этом, но хотелось. Не увидеть убийства. Не быть свидетелем уничтожения. Адреналин. Вот, что питает нас, когда мы проходим по лезвию ножа. Нужно признаться, что об этом меня тоже предупреждали. Говорили, что я буду проситься туда, потому что мирная жизнь покажется скучной и неинтересной. Вся предыдущая жизнь покажется пресной.

Обстрел на повторе. Бесконечный ужас. Он держал меня за лёгкие и не давал дышать. Я переживал обстрел в своём внутреннем мире, куда ворвалась война. Теперь я завидую и понимаю, почему люди не хотят рушить свои воздушные замки. Мой мир рухнул в тот день, когда я впервые услышал свист от летящей мины. Он разрезал розовый купол, который оберегал меня от внешнего мира. Это состояние можно сравнить с пробуждением. Когда спишь, и тебе снится мечта. Ты живёшь в ней. Просыпаться вовсе не хочется. Ты понимаешь, что есть реальный мир. Но ты оттягиваешь момент пробуждения. Ты веришь в мир грёз, где люди не умирают, где нет войны. А потом ты просыпаешься. Не можешь смириться, что иллюзорного мира больше нет. Ты находишься в состоянии «бадун». Долгое время не веришь. Я в начале войны, просыпаясь, надеялся, что это война мне приснилась. Но в какой-то момент война мне стала и сниться. Я жил на войне и спал войной.

Ярким огоньком камера подмигивала мне, приветствуя меня. Она будто говорила: «Давай вставай. Снимать нужно. Ты всё пропустишь». Но внутри меня что-то было. Это что-то держало меня за внутренности и не позволяло шевельнуться. Не страх. Точно не он. Ужас отступил. Я был в себе. Возможно, даже слишком. Совестливый. Да, это была совесть. Она не давала мне сейчас снимать тела погибших. Даже смотреть мне было стыдно. Как будто я подсматриваю за чем-то личным. Ведь это меня не касается. Это чужие смерти. Не моё дело. Теперь это собственности близких умерших, но никак не моя. Я чувствовал себя вором. Ворую что-то очень личное. Но я себя снова не контролирую. Стою возле сгоревшей машины и пристально в неё вглядываюсь. Щёлк. Тлеющее тело мужчины. Щёлк. Разорванный осколками пуховик, пропитанный бардовой кровью. Щёлк. Пронизанные фрагментами мины окно троллейбуса. Щёлк. Мёртвый мужчина в проходе между сидений в салоне. Щёлк. Трамвай…