Байесовская игра

Хайдеггер не называл бога богом, он называл его Бытием, но искал и стремился к нему всю жизнь. Хайдеггер не называл любовь любовью, он называл ее Заботой, и говорил, что забота для него значит то же, что и любовь для Паскаля и Августина.

Хайдеггер давал инструменты для постижения мира вокруг, он обращал внимание на то, что нас окружает – и призывал разбирать мир по крупицам, а потом пересобирать заново, наделяя каждую крупицу истинным смыслом.

Прочитать книгу мира – чтобы увидеть, что каждая крупица этого мира есть послание бога человеку – о любви.

Человек это единственное живое существо, способное испытывать необоснованную грусть. Грусть могут испытывать животные – но она является результатом какого-то события или последовательности событий, у грусти животного есть рациональное объяснение, оно лежит на поверхности, к нему обыкновенно не бывает вопросов.

Человек на протяжении всей своей жизни носит грусть внутри, вопрошает из этой грусти, вопросы его растут из глубины. Что это за грусть, поиск ли это бога, ожидание ли это обещанного алого солнца, которое никак не взойдет? Желание ли это найти отсутствующую деталь пазла и закрыть брешь в расползающейся картине мира – когда луч надвое все уже поделил?

Всякий вопрос – радость, всякий ответ – утрата… Горевание это, а не просто грусть! Вина это, а не просто экзистенциальное переживание печали и фрустрации, невозможности удовлетвориться, неустанная беготня!

Горевание по утраченной возможности, вина за смерть каждого упущенного варианта, который я не выбрал – выбрав один единственный из всех. Ответственность, тяжелая плита, давящая на грудь, за принятое решение – и необратимость движения вперед, без шанса спрятаться от зова совести, подлинной экзистенции, подлинного, возможного, меня.

В отражении зеркала ванной на меня смотрело небритое, лохматое, с по-прежнему отекшим и разбитым лицом, чудовище. Я всего лишь хотел, чтобы мои таланты пришлись на пользу – и потому продал душу дьяволу, поверив, что нигде мне, инопланетянину, язык которого никто не знает, не было места на земле. Я ошибся. Я очнулся, связанный по рукам и ногам… Неужели уже слишком поздно? Неужели я так и буду кататься на моноколесе – пока не состарюсь и не стану безобидным медведем, который разве что может весом своим придавить, сев на жертву сослепу?

Мы можем выбрать только одну возможность – и отказаться от остальных, несовместимых. Я отказался от себя, я не могу вернуться – и эта тоска, эта боль, эта проклятая необоснованная грусть никуда не исчезнет и никогда не пройдет.

Как они выносят это, как они выносили это? Трагедия экзистенциальной смертности – носить в себе вину за невыбранное, жить в каждый момент осознанно и убивать себя в другом варианте, совершая выбор между несовместимыми собственными модусами существования, уничтожая целые миры.

– Иногда, – Норберт сделал акцентную паузу, – ты говоришь как шизофреник.

– Иногда?

– В последнее время часто. Раньше – когда рот открывал. Не обижайся, но ты даже по моим меркам странный – в своей депрессивной теории о том, что всех нас, жалких сгустков информации, результатов недетерминированных флуктуаций, ждет тепловая смерть возрастающей энтропии.

– Но это же правда.

– Я предпочитаю об этом не думать, – покачал головой Норберт. – И я рад, что я накапливаю информацию, а не рассеиваю ее, что я в этом нормально ненормален.