Il rosso e il nero

Истинная страсть думает только о себе. И вот потому-то, как мне кажется, страсти так и нелепы в Париже, где каждый ваш сосед воображает, что им очень интересуются.

В течение долгих лет маркиз безуспешно добивался от своего безансонского адвоката, чтобы тот представил ему ясный отчёт о судебной волоките во Франш-Конте. Но как мог этот знаменитый адвокат объяснить маркизу то, чего он сам не понимал?

Та пылкая робость, которую порой встречаешь в провинции, иногда превозмогает себя, и тогда она воспитывает волю.

Как бы сильно одалиска в серале ни любила своего султана, он всемогущ, у неё нет никакой надежды вырваться из-под его ига, к каким бы уловкам она ни прибегала. Месть её господина свирепа, кровава, но воинственна и великодушна: удар кинжала — и конец всему. Но в XIX веке муж убивает свою жену, обрушивая на неё общественное презрение, закрывая перед ней двери всех гостиных.

минуты унижения и создают Робеспьеров.

Тюремщик повиновался. Едва за ним захлопнулась дверь. «Боже великий. Она жива!» — воскликнул Жюльен и бросился на колени, рыдая и заливаясь слезами.
В эту неповторимую минуту он был верующим. Какое ему было дело до попов со всем их ханженством и лицемерием? Разве это как-нибудь умаляло для него сейчас истину и величие образа божьего?

— Разве дорога становится не такой красивой, оттого что по обочинам торчат колючки?

Даруй мне, господи, посредственность.
Мирабо

... говорила она себе в отчаянии, раздувая свое несчастье.

Граф, на свою беду, был простячком, но с массой всяких претензий, подсказанных ему льстецами.

Он часто от души смеялся над тем,что болтали в этом маленьком кружке.Но сам он чувствовал себя совершенно неспособным придумать что-нибудь в этом роде.Для него это был словно какой то иностранный язык,который он понимал,но на котором сам говорить не мог.

Один английский путешественник рассказывает о том, как он дружил с тигром; он вырастил его, ласкал его, но всегда держал у себя на столе заряженный пистолет.

И вот после того, как он вполне убедился в глупости и ослином упрямстве приора, он стал угождать ему очень просто: называя белое чёрным, а чёрное — белым.

Лихтенберг

"Когда душа отравлена, ее лечат физическим воздействием или шампанским".

Это только простофили не воруют.

Разница лет, после разницы состояний, служила постоянно общим местом для провинциальных острот, лишь только дело касалось любви.

«Чем я буду заниматься всю жизнь? — спрашивал он себя. — Продавать верующим места в раю.

Ах, вот действительно забавно: с тех пор как я обречен умереть, все стихи, которые я когда-либо знал в жизни, так и лезут на ум. Не иначе как признак упадка...