Цитаты из книги Яма

Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь.

Я спрашиваю тебя, что же такое, наконец, проституция? Что она? Блажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрёт только со смертью всего человечества? Кто мне ответит на это?

Ничего нет почётного в том, что я могу пить, как лошадь, и никогда не пьянею, но зато я ни с кем и не ссорюсь и никого не задираю.

Лихонин! Погляди на человечество сверху вниз.

В этом-то и весь ужас, что нет никакого ужаса! Мещанские будни - и только.

Судьба русской проститутки - о, какой это трагический, жалкий, кровавый, смешной и глупый путь! Здесь все совместилось: русский бог, русская широта и беспечность, русское отчаяние в падении, русская некультурность, русская наивность, русское терпение, русское бестыдство.

Нетерпеливо платят вперёд деньги и на публичной кровати,  ещё не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств  - таинство зарождения новый жизни.

умиротворяющего влияния женского общества.

еще рюмочку, на дорожку? –тычется над столом подслеповатый Исай Саввич.– Благодарю-с. Не могу. Укомплектован. Имею честь!..

Среди красных, белых, голубых и палевых женских платьев однообразные фигуры мужчин походили на больших коренастых черных жуков.

стэрва, собачя дочь! –кричала одна, –ты не достойна меня от сюда поцеловать. –И, обернувшись тылом к противнице, она громко шлепнула себя ниже спины. –От сюда! Ось! А другая в ответ визжала бешено:– Брешешь, курва, бо достойна, достойна!

И Лихонину она почему-то довольно плохо верила, улавливая бессознательно много наигранного, не совсем искреннего в его словах.

В их среде было не принято говорить об источниках семейного благополучия–ценились только ловкость, смелость, удача и приличные манеры.

Связь культурного человека с малоинтеллигентной женщиной никогда не поднимёт её до уровня мужчины, а наоборот, его пригнёт и опустит до умственного и нравственного кругозора женщины.

— А будущая жизнь? Там, после смерти? Вот, говорят, рай есть или ад? Правда это? Или ровно ничего? Пустышка? Сон без сна? Темный подвал?

Платонов молчал, стараясь не глядеть на Женьку.

Ему было тяжело и страшно.

— Не знаю, – сказал он, наконец, с усилием. – Не хочу тебе врать.

Посмотри, милая Женя, кто ворочает теперь жизнью, как не женщины! Вчерашняя горничная, прачка, хористка раскусывают миллионные состояния, как тверская баба подсолнушки. Женщина, едва умеющая подписать свое имя, влияет иногда через мужчину на судьбу целого королевства.

Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь.