В понедельник Драко собирался подать прошение в какой-нибудь офис Министерства, или, возможно, дать объявление в каждой газете, утверждая, что никому в этой Галактике больше никогда не будет позволено называть его имя. То, как Гермиона вытягивала гласные, когда стонала, было единственным произношением, которое отныне он мог принять и только из её идеального рта. Все остальные могли обращаться к нему "Малфой" или "этот белобрысый идиот", любым образом, потому что ничто больше не имело значения, кроме Гермионы, выкрикивающей его имя.