Ей требовался свежий воздух, чтобы раздуть в сердце пламя, зароненное словами.

В углу лампа с зелёным абажуром бросала мягкий свет на книги, ручки и писчую бумагу. И при виде этого уютного уголка ей в голову пришла новая мысль: в такой обстановке вполне можно почувствовать себя свободной, здесь можно работать – можно жить собственной жизнью.

Действительность по красоте своей превосходит любые, даже самые невероятные, грёзы.

Гнев её рассеялся, как волна, поднявшаяся было над гладью моря.

Миссис Хилбери каждым росчерком пера возводила вокруг небеса и деревья давнего прошлого и вспоминала голоса тех, кого уж нет.

В эту минуту ей больше всего хотелось сидеть так в ночи, сплетая тончайшее полотно мыслей, пока она не устанет от их тщетности.

Могучий поток, с грохотом свергающийся со скал и растворяющийся в синей бездне ночи, – такой грезилась ей любовь, которая вбирает в себя все человеческие силы до последней капли, чтобы разбить их вдребезги в грандиозном катаклизме, всеподчиняющем и необратимом.

Ночь была тёплой, и она отворила окно, чтобы почувствовать дуновение ветерка и затеряться в безликости ночи. Но с ночным воздухом в комнату вторгся далёкий уличный шум. И пока она так стояла у окна, немолчный и беспорядочный гул транспорта, казалось, воплощал в себе густую и плотную ткань её жизни, ибо её жизнь была до такой степени забита движением чужих судеб, что собственных её шагов было уже не слышно.

Стоило ей проследить за солнечной полосой, протянувшейся от занавески к обеденному столу, как из груди её вырывался вздох благодарности – до чего же повезло, думала она, что жизнь дарит мне моменты такого чистого блаженства.

— Ага! — воскликнул Родни, снова хлопнув по парапету. — Почему никто не скажет, как всё это прекрасно?! Почему я навеки обречён чувствовать то, что не могу выразить словами? А если и попытаюсь, что толку... Поверь мне, Кэтрин, м зачастил он, — я никогда больше не заговорю об этом. Но в присутствии такой красоты – смотри, как сияет луна! – начинаешь понимать... начинаешь...

Какое-то время они стояли молча, под ними река лениво ворочалась в своём каменном ложе, а серебристые и красные огоньки на её поверхности то разбегались, разведённые неумолимым течением, то вновь сходились. Где-то вдали жалобно загудел пароход, словно хотел сказать, как тоскливо ему держать свой одинокий путь в густом тумане.

Девушка с затаённой иронией в печальном взгляде.

— Наверное, каждый в свое время это понимает, — сказал он. — Что, вероятно, ничего больше и нет. Ничего, кроме мечты — кроме наших фантазий.

— Поэтому мы одиноки, — задумчиво произнесла она.

Жизнь в доме, где обитают два поколения, полна мелких условностей, которые почти неукоснительно соблюдаются, даже если смысл их неясен и искать его бесполезно, что придает самим этим действиям чуть ли не сакральный характер.

— Но если я правильно тебя поняла, мне ты советовал бы выйти замуж в любом случае? — спросила Кэтрин, пристально глядя на луну. — Разумеется. Не только тебе, всем женщинам. Если подумать, без этого ты никто, ты живешь лишь наполовину, используешь лишь половину своих возможностей, надеюсь, ты и сама это чувствуешь.

Нелогичность человеческой жизни загнала его в ловушку.

Правда собственного чувства - вот единственный доступный путь; да, это хрупкий луч, если сравнивать его с тем объемным прожектором, что вбирает в себя взгляды всех-всех-всех солидарных друг с другом людей; и все же своим проводником во мраке, что ей предстояло пройти, она могла сделать только его, этот тонкий лучик, а не голоса-невидимки, которые она постаралась заглушить в себе.