Цитаты из книги A Woman

Хочется бросить во тьму чужой души маленькую искру своего огня, - бросишь, она бесследно исчезает в немой пустоте... А эта женщина будит фантазию, заставляя догадываться о ее прошлом, и невольно я создаю какую-то сложную историю человеческой жизни, раскрашивая эту жизнь красками своих желаний и надежд. Я знаю, что это ложь, и - знаю - худо будет мне со временем за нее, но - грустно видеть действительность столь уродливой.

Посреди станицы в небо поднялась краснокирпичная церковь о пяти главах, с колокольней над папертью; наличники окон оштукатурены и покрашены желтоватой краской — церковь как будто слеплена из мяса, обильно прослоённого жиром, тень её кучна и тяжела; храм, созданный сытыми людьми большому, спокойному богу.

Среди этих людей она — точно кусок меди в куче обломков старого, изъеденного ржавчиной железа.

— Ладно-о. Пошли. Дорогой я ему баю — хошь не хошь, Губин, а вор — ты, более некому...

Все «о» рассказчика крепкие, круглые, они катятся, точно колесо тяжёлого воза по тёплой пыли просёлочной дороги.

Теперь считай: ей сорок два, а мне сорок три, она — старуха, а я — вот он!

Уши у него странно оттопырены, кажется, что если он захочет, то может прикрыть ушами глаза.

— Ворами нас считают, — сказал я.

— Так — везде! Это и у нас тоже полагается. Осторожность: про чужого всегда лучше думать, что он вор...

— Удивительно даже...

— Что?

— Пачпорта, например. Хорошего, смирного человека можно бы и без пачпорта по земле пускать... Ежели я — безвредный...

— Ты — вредный, — сердито и уверенно сказала рязанка.

Нет, браток, у нас в России люди праведниками считать себя очень стесняются...

За окном густочёрная ночь, без звёзд, многими голосами шептала о чём-то жалобном и грустном; с каждой минутой звуки становились всё слабее, а когда сторожевой колокол ударил десять раз и гул меди растаял — стало ещё тише, точно многое живое испугалось звона ночного и спряталось — ушло в невидимую землю, в невидимое небо.

Бабья ласка — великое дело; баба и мужу и любовнику вместо матери встаёт.

Оба мы точно погружены глубоко в чёрную пустоту, где нет жизни, и наша доля — начать жизнь.

— Вот — светает, а я — глаз не сомкнула, и — часто это со мной... Задумаюсь про всё, задумаюсь... будто я одна на земле, и всё надобно мне одной устроить по-новому-то.

— В большом горе и маленькая радость велика, — слышу я.

Одним часом жизнь не меряют, а годами...

Много раз слышал я такие споры, и они так же противны мне, как беседы о душе.

Лет через пять я шагал по двору Метехского замка в Тифлисе, безуспешно пытаясь догадаться — за какие провинности посадили меня в эту тюрьму?

Картинно грозная извне, внутри она была наполнена весёлыми и мрачными юмористами — мне казалось, что все люди в ней устроили «с разрешения начальства» любительский спектакль и, как подростки, охотно, усердно, но — неумело играют плохо понятые роли арестантов, надзирателей, жандармов.