Мертвые воспоминания

Мама не отзывалась, мама ушла окончательно, и теперь Галка за всё отвечала сама.
Ей стало еще чуточку легче, и она надеялась, что вот из таких "чуточку" она и сможет вскоре подняться, распрямиться под грузом своих и чужих проблем.

Она понимала, что ему все ее нотации - в одно ухо влетели, а дальше как по нотам, но все равно хотела сказать.

Галка звонила каждый день: то ей надо было срочно узнать что-то про давнюю их старушку, Анну Ильиничну, у которой жил Сахарок; то она уточняла по Машкиным сладостям, можно ей сорбит или фруктозу, то спрашивала размер одежды у Кристининого сына.... Или рецепт сырников.

• Тебя в гугле забанили? - веселилась Дана, слыша участие в ее голосе, которое Галка упрямо не собиралась признавать.
• Ага, на пожизненно, без права условно-досрочного. Ну помоги ты, будь человеком...

- Я уж подумала, всё, мама твоя за мной пришла...

• Ей некогда, она барашков стрижет на облаках и посевы из тучек поливает, - сморщилась Галка в маску. - И вам здравствуйте.

Разве можно улыбаться, когда у человека траур? Когда вообще улыбка придется к месту? Галка подумала, что и сама бы не отказалась от свода правил – месяц рыдаем, месяц лежим на кровати, потом понемногу отряхиваемся и пытаемся приподняться на ломких ногах…

На смену беспокойству «ударит-не ударит» пришло осознание, что за тонкой фанерной стенкой, за набитыми в шкафы вещами и хламом от невыносимой болезни сгорает человек. Родной человек.

Ей стало еще чуточку легче, и она надеялась, что вот из таких «чуточек» она и сможет вскоре подняться, распрямиться под грузом своих и чужих проблем.

Галка думала, что именно такой и будет старость – полной сил внутри, но бессильной снаружи. Не хотелось этой слабости признавать, страшно было, что не пройдет, и Галка превратится в развалину, которой только бы полежать на кровати, и хотелось бежать, кинуться, сломя голову...
И она побежала.

… ни улыбки, ни горестно поджатых губ – ребята ходили из угла в угол или послушно сидели с родителями и смотрели перед собой, тихие, уставшие от жизни дети-взрослые. В них будто бы потухло что-то, исчезли детская живость, вертлявость, любопытство. Будто вынули из маленького тельца душу и отправили на улицу гулять пустым.

Галке хотелось только одного: лежать носом в стенку и подвывать своему огромному горю, которое никак не умещалось у Галки внутри и лезло отовсюду, из всех щелей, отпугивало соседок и прочих сочувствующих.

Маша упрямо пыталась стать той, кем не являлась. И от того, что такой жизнью у нее никак не получалось жить, становилось лишь хуже.

Соседки доказывали друг другу шепотом, что Галка сошла с ума.
Она была с ними согласна.

Она заглянула на кухню, потом в спальню, надеясь, что мама просто крепко спит – так и вышло. Сморщенная, уменьшенная в размерах мама лежала на подушке почти всем телом, серые щеки ее ввалились еще больше, она дышала через силу, с трудом вгоняя в легкие затхлый кислород. Отечность после химии прошла, как облезает с газонов весенний снег, и обнажилась сырая почва, бесплодная, неживая. Галка отвела взгляд. С каждым приездом она узнавала маму все меньше и меньше.

Она твердо решилась спасать Сахарка.
И пусть кто-нибудь – папа, Оксана, диабет, приют или собственная слабость, – только попробуют ей помешать.

Каждый норовил ущипнуть или пожелать хорошей смены, взгляды липли и кололи, но Галка предпочитала их не замечать. Если не видишь проблемы, то ее и нет.

Все в этой квартире дышало памятью. Как и в любой другой квартире, впрочем, но здесь память была такой уютной и трогательной, что не хотелось с ней расставаться.

Галка с Даной отодвинули диван от стены и долго боролись с комодом, который будто бы прирос ножками к линолеуму. Вещи цеплялись за привычные места, занозами застревали в пальцах, грозили разбиться, вещи кричали и просили оставить их. Но, быть может, это просто у Галки было такое богатое воображение.

Она коснулась стены кончиками пальцев, погладила шершавый рисунок, вспоминая, как Анна Ильинична не могла больше гулять по улице, как сидела то в кресле, то на кровати, свесив голову, как выходила подышать на балкон. Как любила каждый уютный уголок и заботилась о доме, словно о родственнике.
Дом. Именно таким и был настоящий дом.