White Oleander

В «Маке» было не так уж плохо. Если бы не жестокость других детей, было бы неудивительно, что кто-то считал это место почти раем. Место, где одновременно живут столько поломанных жизнью людей, не может не стать похожим на любую другую тюрьму или психиатрическую лечебницу. Как ни раскрашивай коридоры, кошмары не исчезают. Каким бы зеленым ни был газон, как бы ни были внимательны и добры социальные работники и персонал, сколько ни устраивай пикников и походов в бассейн, это было чудо, что мы еще могли смирно сидеть за обедом, смеяться перед телевизором, проваливаться в сон.

— Она необыкновенно добрый человек, — сказала я, отворачиваясь. — Ты просто не представляешь.

Мать фыркнула.

— Боже тебя упаси заболеть добротой. Я-то думала, ты уже выросла из сказок.

— Не порти мне жизнь. — Я продолжала сидеть, отвернувшись.

— Кто? Я? — расхохоталась мать. — Что я могу сделать? Я, несчастная узница, птичка со сломанным крылышком?

— Ты не представляешь себе, что это такое. — Я обернулась к матери и склонилась над ней, встав коленкой на скамью. — Если ты меня любишь, ты мне поможешь.

Мать медленно, предательски улыбнулась.

— Помочь тебе, дорогая? Лучше жить в жесточайшем приютском аду, чем с такой женщиной. — Она протянула руку, чтобы отвести прядь волос с моего лица, но я дернулась в сторону. Тогда она схватила меня за руку, не давая отвернуться. Теперь мать была совершенно серьезна, за этой игрой скрывалась могучая воля. — Чему ты можешь научиться у нее? Красиво тосковать? Мастерски чахнуть и сохнуть? Выучить двадцать семь названий слез?

Охранник шагнул в нашу сторону, и она быстро отпустила мою руку. Встала, поцеловала меня в щеку, слегка обняла. Мы были одного роста, но я чувствовала, что она гораздо крепче, она была как канат, держащий подъемный мост.

— Собирай вещи, — прошипела мать мне в ухо.