Сигареты

Озабоченные родители сводят трудных детей с ума.

Она пронзена дырами у себя в теле, которые затыкала ватой. Сквозь нее, думала она, возможно пробиться к возносящему свету, протекающему через нее.

никто на самом деле не способен описать ничего. Поэтому вы делаете вид, будто описываете, – применяете слова для того, чтобы создать фальшивую копию. Затем нас поглощают слова, а не иллюзия описания. Кроме того, вы гасите отклики, которые могут нам мешать. Поэтому, когда мы смотрим на картину, в ней нет того, чего мы ожидали, – никаких ваших фальшивых слов, никаких наших фальшивых откликов: нам приходится видеть ее на ее собственных условиях?

В мире, одержимом обладанием, искусство ближе всего соответствовало волшебству.

Элизабет стащила его поближе к земле. Оливер напоминал воздухоплавателя, неспособного управлять своим шаром, могущего лишь подниматься или опускаться, и вот теперь он взмывал ввысь, ввысь – раскаляя воздух у себя в уме, покуда не поплыл вновь средь утешительных угольно-голубых вершин.

Бремя мое – обособленность и отягощенный ум. Теперь же первое я могу применить, а второе изгнать. Мастерской моей будет одиночество. Тем, что я создаю там, пользоваться станут другие, в своих одиночествах – удаленное сообщество умов. Я стану брать слова, жужжащие у меня в голове, и претворять их в настоящее – делать из них то, что лупит или голубит, озадачивает или исчезает. Вот что я действительно могу.

Льюис – кто угодно, но не тупица – страдал от избытка сбитого с панталыку ума; он умел в считаные секунды блистательно унизить собственное достоинство. Разбирался в литературе, искусстве, театре, истории, и знания его превосходили уровень, какой обычно предоставляет колледж. Знание его ни к чему не вело – уж точно не в тот мир, где предполагалось, что он станет зарабатывать себе на жизнь.

Они укрылись под громадным лесным буком, когда ночь рассекла молния, и выяснилось, что Полин ковыряет в носу. Оливер не сумел сделать вид, будто не заметил.
– Так вот как ты проводишь свободное время.
Полин дождалась, когда отгромыхает гром.
– Я не вытерпела. Это же и впрямь радость насущная.

Мод знала, что, подобно луне в небе или деревьям в лесу, деньги окружают их слишком уж естественно, чтоб вообще о них думать. Мод не могла винить Присциллу за то, что той деньги «на самом деле безразличны», – она же никогда не просила ее выходить ночью на улицу проверить, светит ли луна и растут ли деревья.

– Он не посредственность. Я его люблю – тепленький, как ванная на ферме в морозную ночь. Это все излишества благих намерений… Может, все попросту ему легко досталось. Обмакнули б его в говно хорошенько – может, и стал бы крепче и ярче. Но с ним все в порядке. Он просто не особенный.

Спрашивать у головы в зеркале, безумна ли она, утешало ее, потому что коль скоро признавала она безумие возможностью – знала, что в ней оставался хоть какой-то рассудок.

Он только что сочинил сонет о моей филейной части, и тот до того хорош, что я клянусь (а) его опубликовать и (б) каждый день езжу на лошади, чтобы сонет по-прежнему соответствовал действительности

Мод он любил не за деньги; вместе с тем не знал ее без них.

Идеально одеваться - такое удовлетворение, какого не способна дать ни одна религия.

Из их краткого брака она узнала, что половая искренность мужчины своей подспудной целью может иметь пленение и заточение.

В работе она компенсировала свои ограниченные навыки критика обилием анекдотических подробностей.

– Я найду вам кое-кого аппетитненького.
– Элизабет, прекратите! Я не это имела в виду. Мне уже за пятьдесят.
Из сумрака за дверью Элизабет ответила:
– Ни за что б не догадалась. Но сами увидите: в нашем возрасте это раз плюнуть

– Мне не нравится, когда на меня глазеют посторонние.

– В этом же половина всего удовольствия. Особенно если дать им на что поглазеть. Как насчет той зеленой сорочки от Норелла?

– Почему тогда не купальник?