Цитаты из книги Пять ловких куниц

А дальше было уже только счастье. Пани Элиза очень подружилась с паном Бартоломеем — и неудивительно, ведь их объединяла страсть к кулинарии, поэтому тем для разговоров было предостаточно. Они вместе ходили в разные рестораны, в которых пробовали жаркое, шашлыки, лепешки, лягушачьи лапки, пасту с трюфелями и многое другое. Потом каждый запирался у себя дома: пани Элиза — чтобы перенести на бумагу новые идеи рецептов, пан Бартоломей — написать рецензию. Оба продолжали скрываться. Однажды пан Бартоломей даже подумал, что, наверное, стоит рассказать возлюбленной правду о себе — в конце концов, как долго можно притворяться помидороводом? Поэтому он срезал в саду самые красивые ветки гортензии и отправился во всем признаваться. Но уже у калитки он кое о чем вспомнил, а именно — о том, что у мужчины должен быть свой секрет, тогда он кажется женщине интереснее. В другой день мысль во всем признаться посетила пани Элизу. — Довольно, — сказала она своему пухлому отражению в зеркале, — я все ему расскажу, ведь нельзя до конца дней убеждать его, что я живу на деньги от продажи шпилек с красной подошвой, которые, впрочем, никто не хочет носить, потому что они страшно неудобные. Но ей тут же пришло в голову, что, лишившись этой завесы таинственности, она, возможно, перестанет быть такой привлекательной. Так что они жили очень счастливо, не зная всего друг о друге.

Машина с молодоженами кружила по улицам — молодым еще не хотелось за праздничный стол, накрытый в ресторане «Карусель». Они слушали на полной громкости песни группы «Абба», дурачились, и им совершенно не мешал грохот заслонки от водостока, которую они тащили за собой. Зато жители улиц, выглядывавшие из окон, были убеждены, что так и задумано. Подпрыгивающая на крышке куница вызывала их восхищение. — Здорово она выдрессирована, — переговаривались жители. — Молодые, наверное, заплатили не одну сотню тысяч за организацию такого веселья!

— Пан Бартоломей, что вы делаете на моем заборе? — поинтересовалась пани Элиза. Кулинарный критик посмотрел соседке в глаза, что было для него проявлением немыслимой смелости, но он себя пересилил: — Я… я хотел вас спасти! — Откуда вы знали, что у меня проблемы? — допытывалась пани Элиза. Пан Бартоломей покраснел. Ему не хватало духу признаться, что он подглядывал за соседкой в бинокль! Но какая-то искра, очевидно, промелькнула между ними, потому что пани Элиза премило покраснела, кокетливо захлопала ресницами и начала внимательно рассматривать кончики своих туфелек с красными подошвами. А потом… потом, движимая каким-то странным порывом, чмокнула пана Бартоломея в щеку. — Большое спасибо, я чувствую себя в безопасности, зная, что мой сосед — такой отважный защитник.

Пани Патриция подняла свое оружие, натянула резинку, и… собачье печенье из говядины с необходимыми каждому четвероногому витаминами и минералами полетело прямо в зловеще разинутую пасть Вертихвоста. Бандит подавился, закашлялся и схватился за горло. Второе печенье выбило у него из руки пистолет — хотя в этом уже не было необходимости, потому что из-за отвратительного вкуса первого злодей занимался тем, что хрипел, кашлял и скакал по кухне, а его кровожадные намерения временно отошли на второй план. И план этот скрылся за горизонтом в тот момент, когда тяжелая чугунная сковородка опустилась на затылок бандита, оглушив его.

Тем временем пан Бартоломей, который все же решил выйти из дома, подходил к калитке пани Элизы. Теперь он был обут в очень приличные ботинки под костюм. Он протянул руку к звонку, но, подумав, опустил. Решил не навязываться, пока не убедится, что его помощь необходима, — а это возможно, только если заглянуть в окно. Одну ногу он поставил на решетку калитки, другую перекинул через калитку — и так завис, потому что его брюки зацепились за торчащие пики. Он пытался высвободить ткань, раскачиваясь вправо и влево, — увы, безуспешно. В этом положении его застал капитан полиции, Максимилиан Галушко, который, как обещал, приехал на Карскую улицу, чтобы посмотреть на мумифицированный палец.

— Угощайся, мой дорогой, и сам посуди — доводилось ли тебе пробовать что-нибудь столь же вкусное, — сказал усач, подвигая тарелку незнакомцу. — Спасибо, с удовольствием, я страшно проголодался, — поблагодарил гость, а потом, к ужасу Зазнайки, отправил палец в рот. — Превосходно, — пробормотал он, — очень вкусно! — Вот видишь, — обрадовался Вертихвост. — Я же говорил, что мои пальчики —лучшие?! — Это правда, они — от очень талантливой руки… — захихикал незнакомец, хрустя очередным пальцем, а бедная Зазнайка едва не потеряла сознание от ужаса. Она всегда считала, что люди странные, но начала подозревать, что некоторые, как, например, эти двое, — просто чудовища! Ни одна куница в жизни не съела другой куницы, в то время как эти двое наслаждались куском другого человека. Ужас!

— К-хм, я нашел палец, — выдавил из себя кулинарный критик. — Какой еще палец? — Человеческий, высохший, лежал в помидорах… — Палец в помидорах, прекрасно. А гражданин случайно не под воздействием? — Под воздействием чего? — удивился пан Бартоломей. — Например, наливочки или водочки? — издевался голос, а потом посерьезнел: — Мы тут занимаемся важными делами — кражи, разбои, убийства, а вы звоните со своими сушеными пальцами! Издеваетесь над полицией! Дело кончится штрафом, предупреждаю! — Я говорю правду! —защищался пан Бартоломей. — Я пропалывал помидоры, смотрю — лежит палец, коричневый, хрупкий, наверное, очень старый… — А где рука от этого пальца? — Неизвестно… — Ну хорошо, — в конце концов смягчился полицейский, — не трогайте улику, мы к вам подъедем, но не сейчас, потому что к нам поступил вызов о взломе.

Вертихвост хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Дистанция, которую в последние несколько минут установила его собеседница, вынудила его пойти на радикальные меры. Любезная улыбка исчезла с его лица, и он выпалил: — Я знаю, кто вы такая! — Нечего сказать, вы меня удивили, — хладнокровно ответила пани Элиза Пешеход. — Хотя, думаю, мне тоже известно, кто я такая. Разве мы не представились друг другу? По-моему, недавно я говорила, что меня зовут Элиза Пешеход. С тех пор, кажется, ничего не изменилось? Если вам угодно, я могу проверить в своем паспорте…

Он обладал редким даром понимать птиц. Особенно ворон, грачей, галок и воронов, которые постоянно появлялись на его террасе и воровали то, что ему с таким трудом удавалось вырастить. Можно сказать, это происходило с разрешения пана Бартоломея, потому что аппетит, с каким пернатые поедали его помидоры сортов «янтарный», «самурай» и «бычье сердце», он расценивал как высшую похвалу своим садоводческим способностям. Птицам удавалось секунд за пятнадцать разделаться с целым помидором, а это значило, что он — сладчайший, вкусный, попросту идеальный.