Миллионы не моего отца

Когда русский человек лишает себя родины, он вынимает свое сердце, запирает его в ящик и прячет в доме, который рассчитывает сделать своим.

Но сердце, которое прежде извергало огонь и могло убить, спит теперь в своем гробу и не бьется. А человек, застрявший меж двух миров, лишившийся внутреннего огня, постепенно заполняет свое нутро болотной сыростью воспоминаний. Иногда согревает водка, но она не огонь.

Иногда вспыхивает гнев, но и он холостой выстрел.

Добрые люди, твои новые соседи, лишили тебя оружия, но когда придут злые, ничего уже не спасет.

Чистый лист бумаги — его любят с благоговейным трепетом, настолько, что иногда оставляют неисписанным. Надежда бывает ценнее дела — так рождаются ненаписанные жизни людей, которые, когда их лист пожелтеет, зачинают детей, чтобы напитаться надеждой с белых листов их детства.

А еще люди любят собственную свадьбу, первые января, и день, когда самолет привозит их в отпуск — больше всех прочих вакантных дней, если только не украли их чемодан. Но отпуск сутки за сутками становится все тоще, а январь обращается февралем.

Нет, не буду я жалеть бумаги.

Каменистый берег, остров вечного лета — как кажется всем, приезжающим сюда в сезон, — тройная доза солнца для бледных русских, море как главная цель и неизбежность, взявшая в кольцо.

Слишком маленький кусочек суши в иллюминаторе — при приземлении боязнь промахнуться. То ли дело родные широты — до моря не дотянешься. А здесь — достало бы места расстелить полотенце — все такое игрушечное.

Расползаются грибницей аккуратные белые домики с баками воды на крышах, тянутся к небу редкие высотки в городах, лишь для этого острова крупных. Сотнями окон всматриваются в море отели — привилегия первой линии. Бетонный рост на удобрении из денег, происхождением которых, как и в лучших местах Европы, не принято интересоваться.

Ко второму дню они совсем уверовали, что им ничего не угрожает. Во всяком случае, здесь, в Брюсселе. Во всяком случае, в эти несколько дней, — потому что им просто хотелось так. Им хотелось ходить, не оглядываясь, гулять по парку, в котором подолгу кричала горлица, — и не улавливать тревоги в этих звуках, окунаться в переливчатое чирикание воробьев. Им хотелось быть туристами, заезжей парочкой, неопытной и любопытной, — хотя бы для других людей. Беспечно просиживать час-другой в кафешке, болтая обо всем; тыкать в меню пальцем в блюда с незнакомыми названиями, отключить Google maps и намеренно заблудиться в изящных улочках, спорить о красоте фасадов соседствующих домов. Им хотелось, но на это все было так мало времени — лишь несколько дней.

Но пока его собеседницей был голос в автомобильном навигаторе. Изредка он останавливался возле магазинчика или на автозаправке прикупить чего-нибудь, бросая мелочь и несколько скупых английских слов зевающему продавцу. Недолго постояв в утомляющем и холодном свете придорожной лавочки, он возвращался в ночь как под теплое одеяло, и снова слушая голос автомобильной штурманши, неутомимый и приятный, думал — отец, наверное, разговаривал с ней, ведь не всегда здесь была возможность поговорить по-русски и по душам.

Михаил медленно поднимался по массивной, мореного дерева лестнице мимо заключенных в золоченые рамы полей и берез, мимо морского пейзажа с кораблем, закованным в ледяное море, мимо чучела белки, испуганно торчащей из стены, и такого же барсука на коряге, мимо попыток покойного хозяина пригвоздить свои ностальгию и увлечения, чтобы не валялись под ногами. Михаил остановился у двери, ведущей в «медвежью спальню», вход в которою суеверно осеняла подкова.

«Не помогла», — вяло подумал Михаил. Он закрыл глаза и представил, как валится на огромное ложе спальни, а когда открыл — обнаружил себя уже на кровати. Кажется, он заснул на короткое время. Одежда была на нем.