Цитаты из книги Ведьмина ночь

- Упырь, - я прикрыла глаза.

• Это нетолерантно, Ласточкина, - хохотнул Афанасьев. – Как ныне там принято?
• Гемоглобин-зависимое меньшинство…

Вот чего у Гришки не отнять было, так это той самой «гарности». А что, потомок древнего и славного, пускай и поиздержавшегося рода. Высок. Статен. Осанку держит. На люд простой взирает с легкою насмешкой. И главное, физия такая, что прямо на обложку просится. Ну или по морде.

Я давно уже не невеста. И не знаю, хочу ли стать, потому что… потому что больно это. Вдруг да опять обманут? Поманят сказкой о чудесной жизни, помашут перед глазами фатой белой и розовыми перспективами, нашепчут в уши. Заморочат. А потом, когда поверишь, что все всерьез, отберут. Выдерут из души, что веру, что надежду. Нет уж. Лучше одной.

Я слизываю каплю и закрываю глаза. А потом протягиваю руку, касаясь шершавой теплой стены. Я… не твоя хозяйка. И не кровь от крови её. Меня приняли в семью, но этого ведь мало. Или много? <...> Я буду о тебе заботиться. Как умею. Умею, правда, не слишком хорошо, потому что своего дома у меня никогда не было. И потому, если не впустишь, то пойму. Не обижусь. И ломаться не стану. Требовать чего-то тем паче… кто я такая, чтобы требовать? Уйду. И найду себе другое место.

- А это Маверик. Маверик тут за дворецкого. На самом деле он очень хороший и добрый! Верю. Охотно даже верю, потому что под взглядом мутных сизых глаз просто-таки цепенею. Верно, не привыкла к такой концентрации доброты.

К дубу, что высится мрачною громадиной. Какой он… слов нет. Сколько ж лет стоит? Сто? Двести? Пятьсот? Метров пять в обхвате. Или даже десять? У меня глазомер такой вот, женский, глубоко приблизительный. Главное, что этот дуб заслоняет все-то, что за ним находится.

И я убила? Или все же не я? И надо ли мне совестью мучиться? Я ведь себя хорошим человеком считаю. А хорошие люди переживают по поводу смерти других людей, даже нехороших. Я же не переживаю. Кофе вот нюхаю.

Я думала о своем... обо всем и сразу. Сила... сила теперь моя, пусть пока и заемная, но если книгк почитаю, глядишь, и сумеем ужиться. А нет... я ведь могу её отдать. Есть обряды.
Запретные.
Черные.
Такие, о которых в приюте рассказывают темной - темной ночью и обязательно шепотом. Чтобы одеялом с головой накрыться и даже ноги из-под него не высунуть. Потому как мало ли, кто из-под кровати выглянет да за ногу эту хватит.

Чудесно.

С одной стороны упыри. С другой — оборотни, то есть метаморфы. И как мне там было обещано? Места заповедные. Чую, заповедней некуда.

— Однако ж и средь них нет-нет да появляется кто белый да зубастый. И все всё понимают. Промеж собой у них давненько все сговорено. Грызутся, конечно, не без этого, но больше для куражу, чем и вправду из ненависти.

— Что еще мне знать надо?

— Еще… — Афанасьев задумался. — А почитай, что и ничего… не сложнее, чем у нас будет.

Ага.

Три раза.

«– Заговоры, девонька, убийцы и всё такое, – наставительно произнёс князь. – Они никуда не денутся. Сколько бы ты не прожила... А вот хороший обед – это то, что стоит ценить».

Перемены всегда пугают. Особенно тех, кто до того не видел перемен к лучшему.

— Чай, — княжич широко улыбнулся. — Вот что я усвоил там, так это, что в любой непонятной ситуации нужно или курить, или пить чай. Я не курю…

Мысль была не то, чтобы гениальной. Но, собственно говоря, почему бы и нет.

Он совсем-совсем иной. Там, в участке, я привыкла к тихому старику. Афанасьев обычно сидел на дежурстве, вел журналы и так, по мелочи. Порой выходил за пирожками и делал в подсобке чай. Там же, среди старых газет, тряпок и прочих забытых вещей, Афанасьев прятал старый чайник. Еще у него был телефон-раскладушка, из самых первых. И менять его на новую модель Афанасьев отказывался. Компы он тем паче не признавал.

И вообще был этаким привычным… злом?

На деле же, девонька, если кто начнет требовать себя переломить, из-за любви там, или еще по какой дурости, не слушай. Не будет с того толку… в общем, как-то так все и развалилось.

Пахло от нее, как от мамы… как в детстве, когда казалось, что твое горе — самое горькое. И только с нею, с мамой, можно его пережить.