Полые Кости

Боль феноменальна тем, что она полностью уничтожает границы времени. Боль делает так, что одна минута длится час. А в какой-то момент, если больно очень долго, если больно очень прочно, то время исчезает вовсе. И человек выныривает из раскаленного коктейля боли только чтобы узнать. что прошли недели, которые ощущались годами или одной убийственной секундой.

Даже пока Агата ничего не замечала, он целовал ее в висок, смотрел мне прямо в глаза и обещал за пять минут до этого, что если я не выключу мозги, он сделает больно и ей тоже. Он все равно был красивым. Это какое-то гребаное извращение. Он делает ужасные вещи. И все равно остается самым красивым. Магия страшна. Магия просто ужасна. Она играет с сознанием подобным образом. И магия восхитительная. Я так и не поняла. Но возможно это одно и то же.

Смерть случается потрясающе быстро, знаете? Но вот это.. Это я помню хорошо. И мне кажется лучше помнить. Потому что про папу я почти не помню, и его будто не было. Мама была, и ее присутствие оставило шрам. Его можно нащупать. И это делает ее более реальной.

Саше было чуточку смешно. Все разговоры о судьбах мира. В одной крошечной гостиной в Центре в городе на Волге. Насколько абсурдно это звучит? Кто вспомнит название города? Улицу, на которой Центр стоит?

Волшебство, любое волшебство, не терпит принуждения. И не терпит насилия. Ни одна перемена, пришедшая насильственно, не сделала лучше.

— Он тебя заставлял ее использовать?
Таня кивнула, а Саша только зло хмыкнула. Всегда будет какой-то он. Всегда будет какое-то форсирование. Всегда будет насильственное применение способностей. И когда, в самом деле, это кончится. И кто положит этому конец. Кто, если не мы. Когда, если не сейчас.

До чего удивительный мир и удивительные в нем люди. Существа. Неважно, кто мы.

Юля ожидаемо заметила Сашу первой. Такие вещи рождаются только от взаимной неприязни. Приятного тебе человека ты далеко не всегда чувствуешь еще с порога. То ли дело кто-то, кто тебя невероятно, настырно, очень сильно бесит. Этого товарища ты замечаешь за полтора километра еще по шагам и готовишь какую-то гадость.

Москва всегда была плохими новостями, это маленькая болезнь областных Центров, плохие новости и одна большая головная боль. Красивая, новенькая и хрусткая. Столичная.

— И не надейся, что я тут умру, — Саша слышала, как она собирается. Как Юля все силы притягивает куда-то ближе, в собственный голос, а может в собственный разум. Чтобы хотя бы притвориться, что все в порядке. Что ей не страшно. Но Саша различала эту тревожную волну безошибочно, как она ломала фразу в нескольких местах сразу. Это страх. Кусачий и злой. Живущий в самый костях, звучащий в них так гулко, будто кости были полыми. Птичьими совсем.

Юля повела плечом, и Саша узнала этот жест, когда тебе страшно, когда тебе больно — сделай вид, что это не проблема. Пустяк. Просто порез. Это была типичная черта ее брата, Марк Мятежный даже с оторванной рукой и огромной кровопотерей продолжал бы сидеть и делать вид, что все в порядке. Юля, видимо, была той же породы.

И если все будет плохо, если все будет отвратительно, кроваво, гнило и жутко, то мы замешаны в этом вместе.

Мятежный не был слабым. И дело было не в том, что он не мог справиться с этим одни. В этом заключалась дурацкая, отвратительная совершенно мрачная ирония. Он мог справиться один с чем угодно. Просто был не должен справляться один и пытался, пытался все равно. Нет уж. Хватит.

Иногда мы становимся колючками, ежами, голодными бесами, дикими загнанными в угол животными. Не девушками. Не людьми. Кем угодно. За секунду до этого воздух ощущается точно так же, как перед грозой.

Все истории, записанные в его голове, вероятно, должны были быть тяжелым грузом, который сбросить можно будет только с самой жизнью. Сколько еще протащишь прежде, чем умрешь?

Они остановились у двери в комнату, Саша чуть сжала пальцы и выпустила ее руку. С Таней было безумно легко говорить. Еще легче молчать. Это будто прогулка где-то в лесу, в обычном, тихом, совсем не волшебном лесу. Где слышно журчание ручья. И все легко, и ужас, произошедший с нами — это вовсе не мы. Он нас не определяет.

Ведь дом теперь ещё и там, где ты. Где я. Где Грин. И даже наши наглые коты. Вернись домой.

Дело в том, как ты впускаешь людей под кожу. Как они становятся твоим безопасным местом. Как тебе кажется, что ты можешь уснуть в тени их присутствия. Но ты буквально ничего о них не знаешь.

Был еще Виктор. Тихий Виктор, жуткий Виктор, продуманный Виктор. В Сашиных глаза он оставался кем-то вроде монстра из-под кровати. Ты не боишься монстра. Ты боишься темноты и неизвестности. Темнота и неизвестность — как раз те компоненты, из которых Виктор был создан.