Pax

Питер поднял высоко то, что осталось от лиса, и снова выкрикнул его имя:
– Пакс!
И откуда-то сверху, с холма над фабрикой, раздался ответный лай. Вспыхнула надежда, горло у Питера перехватило. Нет, просто почудилось. Нельзя принимать желаемое за действительное.
Но он всё равно обвёл взглядом склон. Мелькнуло рыжее. Рыжий хвост с белым кончиком. В просвете между деревьями появился лис, приподнялся на задних лапах – на двух задних лапах?.. Он смотрел прямо на Питера.
Питер сунул отцу лисью ногу:
– Похорони.
Подхватил второй костыль и направился к холму.
– Подожди, Питер! Ты должен понять. Это мой долг.
Питер махнул рукой наверх, в сторону лиса. Ударил себя кулаком в грудь так, что стало больно, и сказал:
– А это – мой!
Отец кричал ему что-то про провода, приказывал остановиться. Питер видел провода, но он промахивал над ними на своих шестах – и не останавливался. Для него сейчас не существовало ничего, кроме лиса на холме и расстояния, их разделявшего. И он снова и снова вонзал костыли в землю и пролетал между ними, сокращая это расстояние.
Добравшись наконец – футболка успела высохнуть на ветру и снова пропотеть насквозь, – он встал и позвал. Пакс тряхнул головой и большими прыжками бросился прочь, к деревьям.
На четырёх лапах! Целый и невредимый!
Питер последовал за ним. Но, когда приблизился, Пакс снова отскочил и замер между деревьями.
Питер шёл следом. Пакс явно его испытывал, и Питер не обижался. Он предал своего лиса – почему же лису не быть недоверчивым? Пакс хочет убедиться, что Питер не предаст его снова. Поэтому Питер будет идти за ним столько, сколько тот захочет, – это справедливое наказание.

– Вы это для меня сделаете? Всего сорок миль – это же ерунда!
– Нет. Сорок миль на костылях по лесам да по холмам – это совсем не ерунда. Это, я так думаю, минимум трое суток, то есть ровно столько, сколько нужно, чтоб вымотаться примерно до смерти. Но, по-моему, ты всё-таки выживешь и справишься. Так что сейчас ты остаёшься здесь. Уговор?
– Уговор. – Питер пожал протянутую руку, глядя Воле в глаза. На её лице ещё были видны следы слёз после того, что произошло в сарае, и он знал, что не может уйти, оставив всё как есть. И времени на то, чтобы всё исправить, осталось совсем чуть-чуть. – Уговор, – повторил он. – Только у меня три условия.

"Двое, но не двое" — это буддийское понятие. Недвойственность. Единство и неделимость. Это про то, что вещи, которые кажутся отдельными друг от друга, на самом деле неразрывно связаны. И разлук не бывает. — Вола снова взяла в руки его лиса. — Это не просто кусок дерева. Это и облака, которые принесли дождь, который поливал дерево, и птицы, которые вили на нём гнёзда, и белки, которые питались его орехами. Это и еда, которой кормили меня бабушка и дедушка, чтобы я была здоровой и сильной и смогла повалить это дерево, это и сталь топора, которым я его срубила. Это и то, как хорошо ты знаешь своего лиса, потому-то ты вчера и сумел его вырезать. И ещё это история, которую ты расскажешь своим детям, когда отдашь им этого лиса. Всё это отдельные вещи, но при этом связанные, неразделимые.

Соединённый с последними воспоминаниями Серого, он слышал не крики больных войной, а песню северной птицы. Вместо пепельной дымки, что висела над ними, он вместе с Серым видел бескрайнюю синюю чашу неба. Он не лежал на искорёженной взрывами земле, а вместе с Серым — ещё щенком — и его братьями бежал по тундре, где из-под снега пробивались синие цветы, точно звёзды. Он, новорождённый, вместе с Серым урчал под шершавым языком его серебристой матери, пил её тёплое молоко, ощущал щекой тяжесть её подбородка. А потом настал покой.