Дневник одного гения

История человека, который сказал: "Единственное различие между безумцем и мной в том, что я не безумен".

Мне видятся двое рыцарей. Один из них наг, второй тоже голый. Каждый из
них вот-вот готов пуститься в путь по одной из двух совершенно симметричных
улиц, и их кони, одинаково подняв одну ногу, уже устремились вперед. Но одна
из улиц залита холодным, безжалостным светом объективности, вторая же
заполнена ясным, словно на свадебных торжествах рафаэлевской мадонны,
прозрачным воздухом, который обретает вдали безупречную чистоту кристалла.
Внезапно одну из улиц заволакивает непроницаемый туман, он все густеет,
превращаясь в какую-то непроходимую свинцовую тучу. Оба рыцаря - это два
Дали. Один из них принадлежит Гале, другой - тот, каким бы он был, если бы
никогда ее не встретил.

Когда на
следующий день одна из крупных газет попросила меня дать определение
сюрреализма, я ответил: "Сюрреализм -это я!" И я действительно так считаю,
ибо я единственный, кто способен развивать его дальше. Я никогда ни от чего
не отрекался, но, напротив, все подтверждал, возвышал, расставлял по местам,
подчинял воле разума, освобождал от материальной
оболочки и одухотворял. Мой нынешний ядерный
мистицизм есть не что иное, как вдохновленный
самим Святым Духом плод дьявольских сюрреалистических экспериментов начального периода моей жизни.

Но мне надо было превзойти Ницше во всем, даже в усах! Уж мои-то усы
не будут нагонять тоску, наводить на мысли о катастрофах, напоминать о густых
туманах и музыке Вагнера. Нет, никогда! У меня будут заостренные на концах,
империалистические, сверхрационалистические усы, обращенные к небу, подобно
вертикальному мистицизму, подобно вертикальным испанским синдикатам.

***
Настоящий дневник есть памятник, воздвигнутый
Дали в увековечение своей собственной славы.

Достаточно мне было провести в лоне группы сюрреалистов всего лишь одну неделю, чтобы понять, насколько Гала была права. Они проявили известную терпимость к моим скатологическим сюжетам. Зато объявили вне закона, наложив "табу" на многое другое. Я без труда распознал здесь те же самые запреты, от которых страдал в своем семействе. Изображать кровь мне разрешили. По желанию я даже мог добавить туда немного каки. Но на каку без добавок я уже права не имел. Мне было позволено показывать половые органы, но никаких анальных фантазмов. На любую задницу смотрели очень косо. К лесбиянкам они относились вполне доброжелательно, но совершенно не терпели педерастов. В видениях без всяких ограничений допускался садизм, зонтики и швейные машинки, однако любые религиозные сюжеты, пусть даже в чисто мистическом плане, категорически воспрещались всем, кроме откровенных святотатцев. Просто грезить о рафаэлевской мадонне, не имея в виду никакого богохульства,- об этом нельзя было даже заикаться...

– Вас ничто не удивляет? Положим. Но вообразите себе вот такой случай. Полночь, а на горизонте появляется проблеск, возвещающий утреннюю зарю. Вы напряженно всматриваетесь и вдруг видите, что всходит солнце. В полночь! Вас бы и это не удивило?
– Нет, – ответил я. – Это меня нисколечко не удивило бы.
Барселонский часовщик воскликнул:
– А вот меня бы удивило! Причем до такой степени, что я решил бы, что сошел с ума.
И тут Сальвадор Дали процедил им в ответ лапидарнейшую фразу из тех, тайну которых знает только он:
– А вот я, совсем напротив, решил бы, что с ума сошло солнце.