Актриса

Вылет в день рождения матери (если покойники могут отмечать дни рождения), а я лечу в Лондон. Потому что – как бы бестактно это ни звучало – именно там она родилась. Да. Кэтрин О’Делл – для всего мира самая что ни есть ирландская актриса – на деле родом из Великобритании.

Найл Дагган пил, и трезвел, и опять пил, приставал к студенткам и рявкал на студентов, третировал коллег и устраивал на работу своих друзей, по большей части бездарных. В двадцать один год мне думалось, что его жизнь кончена, но он прожил еще тридцать лет, продолжая заниматься тем же, чем всегда.

Правда состояла в том, что, несмотря на фото с новой белоснежной кухонной техникой, словно для съемки в журнале «Лайф», жизнь Кэтрин О’Делл в сорок пять уже закончилась, во всех смыслах: и профессиональном, и сексуальном. В те времена женщина за тридцать садилась дома и навсегда закрывала за собой дверь.

Ты знаешь, я скучаю по матери каждый день, но по-прежнему не в состоянии читать эти жуткие заметки. Они нечитабельны. Конкретно эта – жемчужина в моей короне! – написана язвительным алкашом-недомерком, разъезжавшим в смокинге и бабочке на машине с шофером. Представительницы среднего класса верещали от восторга, когда он появлялся на их вечеринках и приемах.

Они смотрят на нее с восхищением, но из-под этой маски проступает не обожание, а обида. У некоторых до боли натянутые улыбки: вот-вот наружу выползет зависть. Особенно у женщин. Нельзя отрицать, моя мать заставляла окружающих, женщин в особенности, испытывать сложные чувства.

"Сейчас во всём, что пошло не так, мы привыкли винить родителей. Если повезёт найти близкого человека, обвиним его. Мой муж во всём винит меня, а я его, и эта система делает нас обоих счастливыми уже долгие годы".

"Мать почувствовала во мне опасную перемену, я это поняла. Она почувствовала, что её бросают за ненадобностью. Почувствовала себя старой".

"... он искренне верил, что интересным может быть только то, что отвечает его личным интересам. Как будто, если он перестанет смотреть на мир, в нём воцарится вселенская скука".

"Проснёшься однажды утром и произведёшь переоценку своей жизни. Поймёшь, что ты слишком много думаешь и слишком мало живёшь. Что большинство людей - и женщины, и мужчины - в целом неплохи. Тебе будет легче дарить любовь, и ты  перестанешь искать виноватых".

Я потеряла материнское кольцо потому, что больше всего на свете боялась его потерять. Теперь я злилась, но не на кольцо, а на собственную глупость и на то, что в довершение всего теряю и память. Внезапно меня охватила ярость из-за всех потерь, которые я уже пережила, и тех, что еще ожидали меня впереди. Я перевернула пару сапог, стоявших на нижней полке шкафа, с безнадежностью провела рукой по книжным корешкам и наугад вытащила несколько томов. Раскидала по полу свою жизнь.

Что не так с гетеросексуальными мужчинами? Я вдоволь на них насмотрелась. Как их уязвляет улыбка хорошенькой женщины. Как будто она их каким-то образом унижает.

Секс абсолютно реален. Я имею в виду, это не выступление на публику. Никаких масок, костюмов или жестокости. Никому не больно и никто не притворяется, что ему больно.
Разве что самую малость.
Или ошибаюсь я, и все это – сплошная жестокость; для каждого из двух тел секс – штука серьезная. Не исключено, что в его основе лежит стремление к взаимному уничтожению. Что-то и правда разрушается, и потом приходится восстанавливаться.

Но правда заключается в том, что тебе хорошо, только если ты уверен, что я «принадлежу» тебе, и плохо, если это не так. И это чувство собственника само включается и выключается у тебя в голове – от меня не требуется ни говорить, ни улыбаться, ни выходить из комнаты.

за те дни и долгие ночи какая-то версия меня умерла, треснула и упала на пол. Я через нее перешагнула, как женщина перешагивает через сброшенное на пол платье. И ушла от предназначенной мне жизни, голая, с заживо содранной кожей. Вернулась к тебе.

Это было так на тебя похоже – и так меня злило – возвращаться к разговору, который в действительности мы никогда не вели, и поступать так, словно в моей жизни ничего особенного не случилось.

Холли Девейн прислала мне письмо, чтобы сообщить: моя мать была великой ирландской феминисткой. Мне хотелось ответить ей, что моя мать была великой ирландской катастрофой. Она вся состояла из отчаяния, безумия и тоски. И, кстати, никакой ирландкой она не была.

Театральные похороны сами по себе – отличная штука. Все красиво одеты, и все выглядят убитыми. Сплошные рыдания, и никто не фальшивит. Актеры всю жизнь подсматривают, стараясь запомнить, как другие проявляют свою печаль, и воспроизводят ее со всей щедростью, потому что никто ведь не плачет в одиночку.

Морское побережье притягивает к себе тех, кто существует вне расписания: работает в необычные часы или совсем не работает. Когда мы шагаем вдоль моря, лицом к ветру, в нас рождается веселое отчаяние.