Цитаты из книги Это не лечится

Аня чувствовала только, что нужно удержать мир в равновесии, не позволять предсказаниям-истребителям разбиваться внутри. Она держала мир лет с пяти, он тогда еще помещался в ее маленькую головку, и было проще. Хватало несколько раз включить-выключить свет, чтобы мир перестало шатать, чтобы перестало шатать кровать и сны. А потом мир начал расти быстрее, чем росла Аня. Его уже невозможно было увидеть целиком, только фрагментами, куда посмотришь – то и высветится, а сколько еще оставалось в тени, в этой кромешной недостижимости. И это кромешное за спиной тревожило, расшатывало, как непослушные дети расшатывают стул и материнские нервы. Только Аня успевала посадить один внезапно подорванный самолет, как из воздуха появлялся новый – хвост в огне, крылья трещат, пилот бьется внутри кабины, кричит о помощи. Лет в десять-двенадцать Аня еще вытаскивала пилотов, раскрывала им парашюты, спасала. Сейчас это было уже невозможно. Истребителей было столько, что они покрывали небо черным, а когда падали, покрывали черным и землю. Аня останавливалась и делала два шага назад, как бы отматывая ленту. Самолеты поднимались снизу вверх, как будто фильм включили задом наперед. Пробегала вперед, сколько успевала, пока картинка в голове висла, и снова шагала назад, чтобы замедлить падение. Такое с Аней случалось теперь все чаще, поэтому иногда до кухни она могла идти очень долго, а когда наконец брала со стола яблоко, что-то внутри запрещало ей его съесть. Иначе умрут близкие. Иначе заболеет дедушка. Иначе Вадик попадет под машину. Яблоко всего этого, разумеется, не стоило, и Аня откладывала его в сторону. Его и свои мечты о будущем тоже.

Аня не понимала, зачем россиянам было отсыпано столько праздничных дней после встречи Нового года. Как будто это был не праздник, а, а наоборот, наказание. Ладно бы всё это происходило летом, когда можно бюджетно уехать в сад или в три дорога на море. Но нет же, десять выходных подкидывали именно зимой, обрекая несчастных на томление в тесных квартирах. А тесными они были у всех, вне зависимости от квадратных метров, потому что свободный угол будто бы бросал вызов русскому человеку, как бы говорил: "Ты что, так меня и оставишь? Слабак, я был о тебе лучшего мнения!". После такого хамства появлялось что-то затыкающее угол: сервантик, табуреточка, денежное дерево. Иногда все сразу, одно на другом. Квартира прижималась к человеку мебелью и утварью, как прижимается теплое, родное тело кондукторши в час пик, и ты отдаешься потоку, расслабляешься. Тебя подпирает со всех сторон. Тебе жарко и сонливо.

Аня видела про Димку наперед, как тот долго будет маяться в одиночестве, отвергаемый женщинами за недорослость, пока не встретит зашуганную девчонку. Та присосется к нему, потому что он будет казаться маленьким и безобидным, совсем не похожим на ее отца-тирана. Но судьба-злодейка сделает оборот вокруг оси. Димка начнет вымещать на жене все свои школьные обиды и самоутверждаться за ее счет. Жена немного удивится, но почувствует себя дома, совсем как при отце, и это страшно домашнее чувство окажется сильнее всего на свете. Так что жить они будут долго и несчастливо.