Цитаты из книги Становясь Лейдой

Да, вот так. И еще… еще… В шуме дождя ей слышались голоса сестер. Они ее звали, напоминали о том, от чего она отказалась. Возвращайся домой…

Я не могу бросить дочь. Она пыталась отгородиться от этих призрачных голосов, что вонзались ей в кожу, как капли дождя, рвали швы на едва затянувшейся ране.

Вспомни, как возникло это дитя…

Время было везде и нигде. Оно завязывалось в узлы и петляло в пустых пространствах, память свивалась в тугую спираль, сжимавшую сердце. Не в силах противиться, Маева полностью погрузилась под воду. То, что было – шрам у нее на спине, – внезапно сделалось тем, что есть. Открытой раной. Кровоточащей, саднящей…

Сестры соткали столь убедительную иллюзию – что время движется по одной линии, в одном направлении, – что даже Маева почти позабыла правду. Но он чувствует ее муку и боль – отражение его собственной боли, – чувствует ее тоску по той жизни, когда время ускорялось и замедлялось в едином потоке. Когда она была с ним. Ее сны и грезы – его сны и грезы. Воспоминания об их прошлых встречах на берегу между мирами. Shoormal. В месте, где суша встречается с морем. Где они всегда находили друг друга. Где они обещали друг другу встретиться в последний раз, когда все закончится. Когда развяжутся узлы судьбы.

Перед глазами встает картина: черноволосая женщина размахивает ножом, кромсает ее кожу. А Питер стоит рядом и смотрит.

Это жестокое откровение: внезапно увидеть близкого человека таким, какой он есть на самом деле. Без прикрас, без притворства. Незнакомец, за которого она вышла замуж – человек, которого, как ей представлялось, она знала и даже любила после всех этих лет, – так и остался для нее чужим и далеким. Перемены, произошедшие в нем, – перемены, произошедшие в ней самой, – были просто игрой и притворством. Сплошным наваждением. Столько лет лжи и обмана. Столько долгих мучительных лет, разрушающих ее разум и тело. Спокойная, тихая жизнь – такая простая и безопасная. Такая домашняя и смиренная.

Но дикий зверь никуда не исчез. Всегда таился внутри.

Ее вдруг накрыло волной смрадной гнили. Ее всю окутал душок разложения: гниющая рыба, зловоние нагретых на солнце водорослей. Кислый вонючий пот… что-то острое вонзилось ей в спину… обломки костей и ракушек.

Этот мужчина – этот рыбак – стоит перед нею, раскинув сеть. Как в тот злополучный роковой день. День, когда он поймал в море жену.

– Ты говоришь, что любишь меня… что любишь нашу дочь… но не возвращаешь мне то, что принадлежит мне. Что ты украл.

– Ты сама ее мне отдала. По доброй воле, если память мне не изменяет.

– Такого не было. – Теперь ее голос становится резким, пронзительным. – Ты хочешь, чтобы я выполняла свои обещания? Тогда выполняй и свои тоже, черт побери.

– Нет, пока ты не подаришь мне сына.

Я спускаюсь с крыльца, заливаясь слезами.

Я плачу, потому что у меня болят ноги.

Потому что иногда мама меня ненавидит.

Потому что она постоянно грустит.

Потому что мама не любит папу. Или любит не так, как он любит ее.

Я плачу, потому что одной меня мало. Я не мальчик, не сын...

Безумие и исступленный восторг, слепящая страсть, отметающая все разумные доводы и сомнения. Любовь, оглушающая и пьянящая. Он влюбился без памяти, сразу и навсегда – бесповоротно и безвозвратно, – такого с ним не бывало еще никогда. Его восхищало в ней все: как она чуть склоняла голову набок, когда не совсем понимала, что он говорит. Как она тихонько хихикала, прикрывая ладошкой рот, словно ей было неловко за собственный смех, словно грешно потешаться над мужем, когда он спотыкается на ровном месте или громко поет, моясь в дождевой бочке. Он любил ее больше всего в этой чертовой бочке – спасибо, Фрейя, что надоумила – единственном месте, где она преображалась, оттаивала и смягчалась, и у него получалось хоть как-то с ней сблизиться. Вдыхать ее запах, прикасаться к ее гладкой коже, ощущать ее вкус. Вбирать ее всем своим существом, наслаждаясь короткими мгновениями чистого счастья.

Она почему-то менялась в воде. Становилась той женщиной, какой он хотел ее видеть всегда. Какой, как ему представлялось, она и была – под всеми колючими взглядами, затяжными периодами недовольного молчания и упорным отказом идти на сближение.

«Рубашка». Маева заставила себя проснуться. Еще чуть сочившийся кровью, лоскут тонкой полупрозрачной кожи лежал на кровати, поблескивая в свете свечей. Она завороженно провела пальцем по паутинке из вен, расходящихся, точно ветви миниатюрного деревца. В пузыре еще бился слабенький пульс, и с каждым ударом цвет веточек-вен чуть менялся: отливал то лиловым, то розовым, то почти синим. Сколько же тайн и чудес скрыто в простом клочке кожи.

Впрочем, Маеву вовсе не удивило, что ее дочь родилась в «рубашке»; она сама родилась под покровом.