Цитаты из книги Бронепароходы

…Попранная неприкосновенность детей обжигающе остро напомнила Михаилу, что его собственные связи с жизнью рвутся одна за другой. Грязный нефтепромысел, рабочие пароходы, грубое простонародье и захолустные городишки — это всё не его мир. Не потому, что дурной или ничтожный, а так сложилось по судьбе. У него были яхты за сверкающим прибоем Ливадии и горцы Дикой дивизии, Альпы и Канны, дворец в Гатчине и вечера у камина в замке Небворт; Наташа, его жена, читала «Санди таймс», а сын мечтал стать автогонщиком… И что же осталось, кроме воспоминаний? Последний отзвук утраченного мира — вот эта милая девушка, дочь погибшего промышленника. В её сдержанности, в её жестах, в её строгой красоте и умении молчать ещё сохраняется высокий дух той жизни, которой он так полно жил до кровавой смуты. Вернёт ли он когда-нибудь хотя бы часть былого? И много ли ему на веку отмерено, если убивают даже невинных детей? А ему хочется жить — и не таиться в тёмном трюме, а чувствовать себя живым, живым, живым.

Казань легко стряхнула с себя большевистские порядки. Исчезли лозунги, витрины пассажей освободились от досок, открылись рестораны, запахло выпечкой, откуда-то появились извозчики, лоточники, господа в сюртуках и барышни в шляпках. Ляле это было даже обидно: они, большевики, так рьяно разрушали буржуазный быт, но ничего не разрушили. Впрочем, сейчас Ляле он нравился. Она соскучилась по этим милым старым нравам. Ей надоело, что не с кем поговорить о Шатобриане и Бодлере. Хотелось эклеров и яйцо пашот. Сейчас за ней никто не наблюдал, и она могла немного побыть собой прежней.

А Федя вдруг понял, что дядя Ваня Нерехтин, такой земной и обыденный, с вечным своим самоедством и приступами слабости на полпути, на самом деле — могучий патриарх. Праотец Ной. А буксир дяди Вани — обожжённый, избитый, простреленный — это ковчег. Дядя Ваня собрал на нём самых разных людей: Катю Якутову — дочь пароходчика, чекиста Сеньку Рябухина, шулера Яшку Перчаткина, арфистку Стешу… На ковчеге у дяди Вани хватило места даже врагам, ведь сам он, Федя, был лоцманом вражеского судна, а Федосьев был вражеским капитаном. Все они в своём несовершенстве и есть дольний мир, несправедливый и страдающий; конечно, бог может погубить человека, но мир он не погубит.

Катя стояла возле самоваров и просто смотрела на него. Князь Михаил – стройный, но невысокий и к тому же лысеющий – вовсе не был красавцем. Но в его движениях была свобода человека, никогда не знавшего принуждения, а в чертах лица – врождённое спокойствие высшей власти. Михаил прикуривал от угля из печи. Катя поймала себя на мысли, что этот мужчина обладает странным свойством: то, что он делает сейчас, кажется значительнее всего, что с ним происходило раньше. И выкурить папиросу перед работой для него важнее, чем взойти на престол или встать на расстрел.

На мостике «Прочного» они стояли вчетвером: Троцкий, Раскольников, Ляля и мичман Георгиади – молодой капитан миноносца. Мостик был круглой площадкой с броневыми бортами; площадка крепилась поверх приземистой башенки визирной рубки. Позади рубки дымили четыре невысоких трубы, а впереди, на баке, располагалась длинноствольная пушка системы Канэ. – Что ж, – мрачно сказал Троцкий, – тогда хотя бы обстреляем пристани. Георгиади спустился с мостика и пошагал к комендорам. От выстрелов мощных орудий миноносец закачало с бока на бок. Ляля видела, как вдали на пароходах друг за другом вспыхивали яркие разрывы, на мгновения беспорядочно высвечивая надстройки, трубы, мачты, косые линии тросов, хищные силуэты пушек и закругления колёсных кожухов. В хаосе огня и дыма мелькали тёмные фигурки людей. Миноносец шёл мимо пристаней и молотил снарядами по неподвижным целям. Троцкий замер возле фальшборта, жадно рассматривая в бинокль разрушения на судах белогвардейцев. Снаряд миноносца попал в нефтебаржу, и у берега взметнулся огромный факел. Грохот был такой яростный, будто пространство от боли разломилось на куски, и сквозистая темнота вокруг факела обугленно почернела. Троцкий отпрянул от борта. Оторопелая река покрылась алыми бликами отражений. Пожарище озарило – словно поймало – миноносец на фарватере, отбросивший на слепящие волны веер длинных теней от своих четырёх труб. – Извержение Везувия! – удовлетворённо пробормотал Троцкий. Он оглянулся. Ляля в безмолвном восторге похлопала в ладоши, точно в театре, а Раскольников, как обычно, сохранял невозмутимость.

Ляля не могла отвести взгляда от жуткого зрелища расстрела. В её душе переваливались какие-то огромные объёмы: сердце содрогалось, как при виде великолепного произведения искусства – или, наверное, божьего чуда, если бы она верила в бога. Казалось, что пулемёт грохотал невыносимо долго, но это было субъективное ощущение, и Ляля поняла, что испытала подлинный катарсис. Сейчас, когда всё завершилось, она была опустошённо счастлива, как после первой близости с Гафизом. Вслушиваясь в себя, она с торжеством осознала: да, она – гений, потому что сумела перевоплотить впечатления от неразделённой любви во впечатления от реальной жизни! Такое преображение её духа вполне стоило смерти сорока петроградцев.

– Люди будут воевать всегда! – яростно выдохнул он, глядя на Лялю дрожащими, почерневшими глазами. – Нет другого способа делать историю! И самый надёжный инструмент – страх смерти! На бесхвостых обезьян он действует сильнее, чем жажда еды, самки или славы! Когда обезьяны знают, что смерть впереди можно перебороть, а смерть позади неизбежна, тогда и начинают сражаться по-настоящему! Бой должен быть спасением, чтобы орда атаковала врага от ужаса! И тот, кто желает своим солдатам победы, должен без всяких колебаний устроить им этот ужас в тылу во имя их же собственных жизней! Такова диалектика войны! Того, кто её не поймёт и не примет на вооружение, растопчут свои же войска, бегущие с поля битвы.