Я увидел мир и очень устал.
На сотой странице я понимаю, что читаю про Элизабет Фритцль. К странице сто двадцать второй вижу там Наташу Кампуш. К двухсотой я все еще надеюсь, что что-то пойдет иначе. К трехсотой - полна искренней уверенности, что книга, вероятно, не нашла во мне своего читателя. К трехсот пятнадцатой я не понимаю, почему продолжаю читать ее. К концу - теряюсь и не могу понять, что чувствую.
Донохью, которая встретила новости о Кампуш и Фритцль уже в сознательном возрасте, пишет историю Ма, похищенную и заточенную чудовищем, которого мы знаем под кодовым именем Старый Ник, в сарае, переоборудованном в ту самую Комнату, на заднем дворе вот уже восемь лет. Впрочем, пишет она ее не глазами Ма, а глазами ее пятилетнего сына Джека, родившегося в этой Комнате.
Говоря честно, слова у меня разбегаются. С одной стороны я понимаю, что это не моя книга, с другой - она кое-где поймала меня. Это тот тип книг, когда "черт, вот это я не понимаю, это не мое, а вот здесь это вообще не то, что я ждала", но вы сидите и читаете ночью, утром вы завтракаете с ней, с ней едете на работу, а там выделяете себе минутки, чтобы почитать. Но при этом это не ваша книга.
Джеку пять, все, что видел Джек - свою Ма, Желтое лицо Бога из маленького окошка в крыше их Комнаты и телевизор, который показывает жизнь на других планетах - на медицинской планете, на судебной, на детской. Потому что ведь Комната - это все, что существует на их планете, верно, Ма? Их Комната и Старый Ник. Все остальное - там, снаружи - открытый космос.
Джеку пять, и Донохью очень пыталась - это видно, но сказать, что у нее вышло, мне сложно. Как по мне - написать книгу от лица пятилетнего ребенка невозможно. Это будет либо книга, где пишут о том, о чем не думают пятилетние дети. Или книга, которая написана языком, от которого сводит зубы. Донохью соединила и то, и другое, и вышло что-то среднее. Местами, говоря честно,довольно редко - Джеку далеко не пять. Местами ему настолько пять, что хочется отложить и подышать, потому что очень тяжело читать, потому что зубы и правда сводит - становится невыносимым сам язык.
И это, пожалуй, первая причина, почему это не моя книга.
Но, на самом деле, к концу у меня в голове завертелись мысли.
Возможно, Донохью писала вовсе не историю Фритцль или Кампуш, возможно, история похищения - это только фон для того, чтобы рассказать, какие прекрасные вещи может творить любовь в самых,казалось бы, нечеловеческих условиях. Может, это история о том, как любовь матери помогает победить смерть. Донохью ни разу не касается действительно ужасных вещей, которые происходили там, она не кричит об издевательствах, боли, страхе - она пишет от лица пятилетнего ребенка, который счастлив, потому что Ма создала для него мир. Ма, зная, каким мир может быть на самом деле и понимая, что, возможно, они никогда не выберутся, создала для своего сына мир, в котором он был счастлив.
Слова у меня разбегаются.
Эта книга не была для меня сложной или тяжелой - если только для восприятия - но по ощущению я не испытала ничего такого, что испытывала, когда читала "Коллекционера" или автобиографии Фритлць и Кампуш.
Это была - удивительная ли? - нежная история любви искалеченной матери к своему ребенку.
Конечно, местами у Донохью проскальзывают вещи, которые ну никак не понять и не принять и не пропустить - очень быстро все происходит с восприятием Джека нового мира, слишком быстро. Очень странно выглядит побег - для ребенка, который думал, что снаружи открытый космос, просто вдруг побежать должно быть не просто потрясением, я даже не знаю, чем. Очень зацепило, как Джек описывает слезы матери на вкус как море, которого он никогда не видел.
И еще эта так часто поднимаемая тема с тем, что мальчишку в пять Ма все еще кормит грудным молоком. На самом деле действительно местами создается ощущение, что Донохью уж слишком зациклилась на этом - едва ли не на каждой странице. Но потом я спрашиваю себя так же, как спрашивает Ма женщину, которая берет у нее интервью - это что, самое шокирующее в этой истории?
И тогда на целую секунду мне становится стыдно.
А это уже не мало.