White Noise

– Как в каменном веке. У них тоже было тепло и светло. У них был огонь. С помощью трения они высекали искры из кремня. Увидев кремень среди обыкновенных камней, ты смог бы его распознать? Если бы человек каменного века спросил тебя, что такое нуклеотид, смог бы ты ему это растолковать? Как делается копирка? Что такое стекло? Если бы завтра ты проснулся в средних веках, а там бы свирепствовала эпидемия, каким образом ты сумел бы ее прекратить, зная то, что знаешь о прогрессе в фармакологии и о течении болезней? Вот-вот наступит двадцать первый век, ты прочел сотни книг и журналов, посмотрел не меньше сотни телепередач о естественных науках и медицине. Смог бы ты дать тем людям один ключевой совет, который, возможно, спас бы полтора миллиона жизней?

... при такой массе разнообразных покупок, при том несказанном изобилии, о котором свидетельствовали набитые до отказа пакеты, их вес, величина и количество, привычные рисунки и яркие надписи на упаковках, их гигантские размеры, флюоресцентные этикетки купленных со скидкой товаров для многодетных семей, при том ощущении достатка, что мы испытывали, при ощущении благополучия, уверенности и довольства, возникавшем где-то в глубине души благодаря этим продуктам, - казалось, что мы достигли полноты жизни...

– Как это странно. Нам так глубоко, жутко, неизбывно страшно за себя и за тех, кого любим. И все-таки мы ходим, разговариваем с людьми, едим и пьем. Как-то ухитряемся что-то делать. Страхи у нас сильные и неподдельные. Разве не должны они парализовать нас? Как же нам удается совладать с ними, пусть до поры до времени? Мы водим машину, что-то преподаем. Почему никто не видит, как нам было страшно – вчера вечером, сегодня утром? Неужели мы все скрываем друг от друга эти чувства по взаимному согласию? А может, мы, сами того не зная, храним одну общую тайну? Носим одну и ту же маску?
– А что если смерть – всего-навсего звук?
– Электрические помехи.
– Их слышно беспрестанно. Они повсюду. Ужас.
– Однообразный белый шум.
– Порой от него нет спасения, – сказала она. – А иногда он проникает в душу постепенно. Я пытаюсь говорить с ним: «Еще рано, Смерть, погоди».

My struggle with the German tongue began in mid-October and lasted nearly the full academic year. As the most prominent figure in Hitler studies in North America, I had long tried to conceal the fact that I did not know German. I could not speak or read it, could not understand the spoken word or begin to put the simplest sentence on paper. The least of my Hitler colleagues knew some German; others were either fluent in the language or reasonably conversant. No one could major in Hitler studies at the College-on-the-Hill without a minimum of one year of German. I was living, in short, on the edge of a landscape of vast shame.