Цитаты из книги Családom és egyéb állatfajták

Сама колея была настолько фантастического свойства, что я онемел от страха, увидев ее. Она была около двух с половиной футов шириной, рельсы были изношены и стерты до блеска; выгибаясь то вверх, то вниз, они были похожи на двух серебристых змей, которые, извиваясь, уползают в траву. Я представить себе не мог, чтобы какой бы то ни было экипаж мог удержаться на них. Впоследствии, когда я увидел, с какой скоростью autovias мчатся по этим рельсам, мне казалось просто чудом, что мы возвращались живыми из наших поездок.

Примерно на расстоянии мили от пристани пароход всегда давал гудок, предупреждая о своем прибытии. По этому сигналу Паула мчалась в свою хижину переодеваться. Она втискивала огромные груди в крохотный бюстгальтер, оставляя открытым то, что туда не входило, надевала платье какого-то невообразимого фасона и цвета, совала ноги в туфли с каблуками высотой в шесть дюймов, выливала на себя чашку какого-то удушающего зелья и мчалась к пристани со своим отборным товаром, торопя болтающих и смеющихся девиц. В эти минуты она напоминала пожилую, добродушную учительницу, сопровождающую на прогулке своих воспитанниц.

На швейцарской границе в вагон вошел ужасающе вышколенный чиновник и проверил наши паспорта. Он возвратил их маме вместе с небольшим листком бумаги, без улыбки поклонился и оставил нас с нашей тоской. Чуть позднее мама взглянула на заполненный чиновником бланк и застыла на месте. — Вы только посмотрите, что он тут написал, — сказала она с возмущением. — Какой наглец! Ларри взглянул на анкету и фыркнул. — Это тебе в наказание за то, что ты уехала с Корфу, — сказал он. На маленькой карточке, в графе «Описание пассажиров», аккуратным крупным почерком было выведено: «Передвижной цирк и штат служащих». — Надо же такое написать! — все еще кипятилась мама. — Каких только чудаков нет на свете. Поезд уносил нас к Англии.

Море поигрывало гладкими голубыми мускулами в предрассветной дымке, а пенный след со свер кающими пузырьками за кормой казался стелющимся хвостом белого павлина. Бледное небо на востоке, у самого горизонта, отметилось желтым пятном. Впереди по курсу из тумана выступал шоколадный мазок суши с пенной оборкой. Это был Корфу, и мы напрягли зрение, пытаясь рассмотреть горы, пики, долины, овраги и пляжи, но все ограничилось общими очертаниями. Вдруг из-за горизонта вышло солнце, и небо заиграло голубой эмалью, как глаз сойки. На мгновение мириады четко очерченных морских завитков вспыхнули и пре вратились в королевский пурпур с зелеными блест ками.

После купанья кожа моя покрылась шелковистой корочкой соли, и весь я стал сонным и вялым. Ленивым шагом плелись мы с Роджером от залива к дороге, и тут, почувствовав вдруг сильный голод, я начал соображать, как лучше всего добраться до ближайшего дома, где можно получить еду. Некоторое время я стоял в раздумье на дороге и взбивал ногой облака тонкой белой пыли. Если навестить Леонору, которая, несомненно, живет ближе всех, она даст мне инжиру и хлеба, но будет страшно надоедать разговорами о здоровье своей дочери. Ее дочь, сварливую, хриплоголосую женщину, косящую на один глаз, я совсем не любил, и поэтому ее здоровье меня не интересовало. Нет, к Леоноре я не пойду. Конечно, это ужасная жалость, потому что у Леоноры самый лучший инжир на многие мили вокруг, но не мог же я из-за черного инжира выносить бог знает что.

В доме кипела работа. Возле черного хода толпились крестьяне с корзинами, а в них провизия и квохчущие куры. Два или три раза в день приезжал Спиро на своей машине, набитой под завязку стульями, складными столами, коробками с едой и ящиками с вином. Зараженные общей лихорадкой, Сероки метались по клетке и, просунув головы между прутьев, сиплыми голосами во всеуслышание комментировали происходящее. Марго, лежа на полу в столовой, разрисовывала цветными мелками большие листы оберточной бумаги, чтобы потом развешивать их по стенам. Лесли, окруженный горами принесенной мебели, скрупулезно высчитывал, сколько может поместиться в доме столов и стульев без риска сделать его непригодным для жилья. На кухне мать (заручившись помощью двух голосистых крестьянок) перемещалась, как в действующем вулкане, среди клубов пара и полыхающих очагов, а также булькающих и шипящих кастрюль. Мы с собаками ходили по комнатам, помогая где можно полезными советами и не только. Один Ларри мирно спал у себя в комнате. В общем, семейка готовилась к большой вечеринке.

Я тихо подкрался сзади, сграбастал Алеко и снял с клюва носовой платок под оглушительный крик. Когда я его отпустил, он весь затрясся от возмущения и два-три раза щелкнул клювом, что напоминало удары хлыста.
– Вы слышали? – воскликнул Ларри. – Как он стучит зубами?
– У него нет зубов, – заметил ему Лесли.
– Не важно, чем он там стучит. Я надеюсь, мать, ты не позволишь ему оставить эту птицу? Опасная тварь. Какие глазища! К тому же она приносит несчастье.
– В каком смысле? – живо поинтересовалась мать, помешанная на суевериях.
– Известное дело. Птичьи перья в доме – то ли к чуме, то ли к помешательству.
– Дорогой, ты перепутал с павлинами.
– А я тебе говорю, альбатросы. Это общеизвестный факт.
– Дорогой, это павлины приносят несчастье.
– В любом случае он нам здесь не нужен. Это форменное безумие. Вспомни судьбу Старого Морехода. Нам придется спать с арбалетом под подушкой.

Я предпринял попытку развязать носовой платок, стягивавший его клюв, но он, опасаясь атаки с моей стороны, протрубил с такой свирепостью, что прибежали Ларри и Лесли. – Кто тут наяривает на волынке? – с порога вопросил Ларри. Алеко на мгновение умолк, холодно разглядывая новенького, и, поняв, с кем имеет дело, протрубил с откровенным презрением.
– Гос-споди! – Ларри попятился и столкнулся с Лесли. – Что  это?
– Новая птица Джерри, – пояснила Марго. – Правда бешеная?
– Это чайка, – прокомментировал Лесли, заглядывая через плечо старшего брата. – Здоровущая-то какая!
– Глупости, это альбатрос, – возразил Ларри. – Это чайка.
– Не валяй дурака. Где ты видел такую большую чайку? Говорю тебе, это чертов альбатрос.