Дневники: 1920–1924

А теперь, ради всего святого, дайте мне почитать.

Какой полной жизнью я живу в своём воображении; всецело завишу от всплесков мыслей, случающихся, когда я гуляю или просто сижу; мысли бурлят в моей голове и создают бесконечное представление, смотреть которое и есть счастье.

Есть в нём какие-то изъяны и подвохи, что-то вонзающее нож в спину, подозрительное, продуманное, беспокойное.

С ним легко и спокойно, он трепетный как голубянка.

Думаю, люди никогда не оправляются от ранних потрясений, вызванных смертью. Я всегда чувствую на себе этот груз.

О, эти шероховатые края холодных брошенных черновиков!

И весь Лондон – Лондон, ты жемчужина из жемчужин и яшма из яшм – с его музыкой, разговорами, друзьями, видами, книгами, публикациями, чем-то центральным и необъяснимым.

На Ватерлоо-роуд было так прекрасно, что мне показалось, будто мы живём в Шекспире. Я имею в виду, что когда живые люди, кажущиеся счастливыми, вызывают эстетическое удовольствие, и вас не убеждают, будто это произведение искусства, оно нравится само собой, тогда – к чему я вела? – у меня возникают те же ощущения что и при чтении Шекспира. Нет, это и есть жизнь; очень красивая жизнь.

Я позволяю своему перу бросаться на бумагу, как леопард, изголодавшийся по крови.

Интересно, поможет ли мне Пруст сделать следующий шаг?