KGBT+

Рудименты свободы у тогдашних людей тоже оставались. Спорить друг с другом и даже с официозом еще получалось, хоть это было связано с массой рисков.

А про будущее можно было болтать что угодно – оттуда валенком не пнут.

Согласен, что мои тюремные вбойки были тенденциозными и злыми, особенно «Ночью Жопа Барынька, vol. 3». Но они были честными. Вы пособирайте восемьдесят лет картоху между матерящимся Толстым и стонущим Чеховым под воспитательный иудео-африканский рэп, а потом будете читать мне мораль.

Возможна ли эмиграция более внутренняя ( и окончательная), чем отъезд из материального мира в свое серое вещество? А мы в этой эмиграции живем с рождения. Возникаем в ней, и в ней же исчезаем.  Нигде больше мы никогда не были.

Просто не все понимают.

стр.536

В очередях за дровами шептались, что Вечные Вожди – не просто безумцы (это было бы даже романтично), но еще и бесполезные /М-слово/, и спасти нас теперь некому.

И хоть из ящика и неслись ежедневные угрозы сравнять мировой трансгуманизм с лицом радиоактивного пепла, трудно было понять, кто и где их издает.

«Мужчина, ставший женщиной, чтобы стать настоящим мужчиной – диалектическая спираль с гарантированной контрацепцией», как отчеканил один обозреватель.

Я собирался ответить, что дело не в прозрении пустоты феноменов, а в бесконечном милосердии Каннон ко всему живому – но вовремя сообразил, что в устах офицера оккупационной армии это прозвучит неуместно.

Я пытался объяснить начальству, что дело было не в моем желании что-то спалить, а просто в особенностях моего образного метафорического мышления.

Латинские буквы всегда напоминали мне крохотные сосуды — бутылочки, чашки, изогнутые мензурки и витые пробирки. Содержащийся в них яд сомнения и свободы отравил мой доверчивый юный мозг, и я стал воспринимать духовную традицию, которой призван был служить, с известной долей скепсиса.