Наблюдатель

— Слушай, Валентиныч, я одного не понимаю. Ты мне говоришь, что большинство людей плывут по течению, ничего не решают — и это явно негативная оценка их существования. Лишь единицы способны на смелые, достойные поступки и все такое. Но как только я принимаю смелые решения, идущие вразрез с вашими запретами, меня бьют по рукам. И в чем тогда…
— Антон, ау! — Валентиныч перебил его и наклонился вперед. — Ты уже мертвый! Раньше надо было совершать достойные поступки. А теперь будь добр соответствовать своему положению

— Уже хорошо. Я посоветовал тебе сегодня посмотреть на мир с иного ракурса. Что заметил?
— Может, ты в чем-то и прав. Но я вижу множество несостыковок.
— Каких, например?
— Утром вы говорите нам, что мы умерли, что наши чувства, желания, инстинкты скоро исчезнут и мы станем лишь нейтральными наблюдателями. Так?
— Верно. Продолжай.
— Вечером вы говорите нам, что большинство живых как бы… Мертвы. Но при этом они чувствуют, ругаются, психуют, постоянно чего-то хотят…
— Ездят в гипермаркеты, пристают ночами к женам, мечтают о крутом телефоне или дорогой тачке. Ты об этом?
— Да, именно об этом.
— Ты не замечаешь маленький нюанс — в отличие от тебя, эти люди не догадываются о своем состоянии. И о состоянии других тоже. Они даже восковую куклу в твоем гробу не распознали! Сказали «умер» — значит, умер, пора есть кутью… Но чаще всего их, конечно, уверяют, что они живы. А живым ведь надо к чему-то стремиться, верно? Вот они и черпают желания из статей, фильмов и сериалов, книг, видеоблогов. Но желают ли они всего этого на самом деле?
Валентиныч прочистил горло.
— Их чувства тоже отмирают, просто они воспринимают это иначе. Как мы влюбляемся в молодости, ужас! Голову теряем. А потом остается только «теплота», «симпатия», в некоторых случаях «похоть». Древние греки маскировали отмирание чувств семью разными терминами для обозначения любви. Хотя там ситуация немного сложнее…

Валентиныч схватил Антона за плечо и повел к воротам.
— Физическая смерть для многих — лишь констатация факта. Посмотри на бабушку, которую вы вчера привезли. Она пятнадцать лет — пятнадцать, Антон! — не выбиралась за пределы своего района. Она годами ходила в магазин за продуктами, на почту за пенсией и в аптеку за лекарствами по одним и тем же дорогам, а вечерами доживала под бормотание телевизора. Будь у нас побольше ресурсов, я бы отправил тебя посмотреть на обычных мертвых, которых мы не оставляем для заданий. Знаешь, что чаще всего видишь в квартирах стариков?
— Нищету.
— Нет, ты не прав. Настенные часы. И у большинства они не идут. Стрелки давным-давно стоят на месте! Дело даже не в том, что у стариков нет денег на батарейки или их некому заменить. Просто их время остановилось, они живут прошлым. Или воспоминаниями о нем.
— Но Артур не старик!
— Он заготовка для старика. С этой любовницей, Сашей, они расстались, потому что не договорились о формате семьи. Артур считал женщину исключительно хозяйкой очага и матерью будущих детей. Почему же Артур так считал? Потому что «его так воспитали», ему так сказали. Потому что так «жили» до него. Вот и все аргументы.
Валентиныч остановился у ворот и поймал блуждающий взгляд Антона.
— А еще ты жалеешь их, потому что и собственную смерть ты всегда считал трагедией. Ты ставишь себя на место Артура, на место бабушки, на место каждого из них.
— Что же плохого в эмпатии, Валентиныч?
— Это не эмпатия. Ты жалеешь не их, а себя на их месте.Не обманывайся, относись к умирающим равнодушно. В разные эпохи человечество воспринимало смерть по-разному. Теперь вот смерть приравняли к трагедии, ленты соцсетей завалены ежедневными некрологами: «Ушла эпоха, как же мы будем жить без него дальше?!» Будто раньше смерти не существовало. Ты лишь продукт эпохи. Представления изменчивы, а смерть всегда одна и та же.