— О, мне знакомо это чувство, — отвечал молодой врач. — Я не раз испытывал его. А теперь, если позволите, я расскажу вам, как я от него избавился. Я представил себе ребенка, играющего в куклы на полу детской и способного тем не менее заглянуть на тридцать лет вперед. Разве он не скажет себе: «К тому времени мне ужасно надоедят все эти кегли и кирпичики… Боже, какой унылой будет моя жизнь!» А если в то же самое будущее на те же тридцать лет заглянем мы, мы увидим его великим государственным мужем, интересы и увлечения которого, недоступные для детского сознания, неизмеримо шире всех его младенческих забав, так что на детском языке их просто-напросто невозможно описать. А если это так, то почему наше бытие через многие и многие миллионы лет не может оказаться в таком же отношении к нашей теперешней жизни, как жизнь взрослого человека — к жизни младенца? И подобно тому, как если кто-нибудь — и, разумеется, напрасно — попытался бы объяснить ребенку на языке кеглей и кирпичиков значение слова «политика», так, вероятно, и все наши описания Неба и Рая со всей их музыкой небес, красками и улицами из чистого золота — не более чем попытки выразить на нашем языке то, что вообще невозможно передать словами. Не кажется ли вам, что в своей картине иной жизни вы прямо переносите бедного ребенка в пучину политической жизни, не делая никаких скидок на его возраст?

— Какая это все-таки полезная вещь — карманная карта, не правда ли? — заметил я.
— Да, это одна из тех вещей, которые мы позаимствовали у вас, англичан. Но мы пошли в этом куда дальше вас. Каков, по-вашему, самый крупный масштаб на карте?
— Что-нибудь около шести дюймов к миле.
— Шесть дюймов? Всего-навсего? — воскликнул Господин. — Мы скоро выпустим карту в масштабе шесть ярдов к миле. Затем мы подготовим карту в масштабе сто ярдов к миле. А затем воплотим в жизнь самую грандиозную идею! Мы выпустим карту всей страны в масштабе один к одному!
— И как же вы намерены ею пользоваться? — спросил я.
— Разумеется, всю ее разворачивать не придется, — отвечал Господин, — начнутся протесты фермеров! Они скажут, что карта мешает им и закрывает солнечный свет! Поэтому картой нам послужит… сама страна! Смею вас уверить, все получится как нельзя лучше.

— Видите ли, есть некие причины, — мягко отозвался Господин, — по которым я избегаю называть и даже упоминать имена, места и даты. Единственное, что я могу себе позволить, — это сказать, что период между ста шестьюдесятью пятью и ста семьюдесятью пятью годами — самая безопасная полоса в жизни.
— И как же вы это узнали? — спросил я.
— А вот как. Вы наверняка считали бы плавание самым безопасным развлечением, если бы не знали, что пловцы нередко тонут. Но я готов поручиться, что вам не доводилось слышать, чтобы в этот период, то есть между 165 и 175 годами, кто-нибудь умер, верно?
— Понимаю вас, — отвечал я.

<...> Надеюсь, вы — не трезвенник?
— Именно! В самую точку! — отвечал он, отодвигая бутылки. — В Англии на всякие спиртные напитки тратится денег вдвое больше, чем на продукты питания. Прочтите эту листовку. (Какой чудак не носит при себе полные карманы всевозможной чепухи?) Диаграммы разных цветов соответствуют расходам на различные виды продуктов питания. Обратите внимание на три самых высоких. Затраты на масло и сыр: тридцать пять миллионов; на хлеб: семьдесят миллионов; на хмельные напитки и ликеры: сто тридцать шесть миллионов! Будь моя воля, я закрыл бы все до одной пивные и кабаки по всей стране! Поглядите на карточку и прочтите, что на ней написано. Вот на что уходят все деньги!
— А вы случайно не видели Антитрезвенническую Листовку, а? — невинным тоном спросил Артур.
— Увы, сэр, нет! — с любопытством отозвался оратор. — И как она выглядит?
— Да почти так же, как ваша. И цветные колонки точно такие же. Только вместо слов «На что тратятся деньги» написано «Доходы, полученные от продажи», а вместо «Вот на что уходят деньги» — «Вот откуда поступают деньги»!

Пройдя несколько домов, мы увидели покачивающуюся на гвозде вывеску, на которой красовалось слово «Молочная». Жена Вилли вошла в дверь, у которой сидела маленькая курчавая белая собачка, которая, по-видимому пребывая в феерическом настроении, сразу почуяла детей и приветливо замахала хвостиком. Когда я вошел, молочник считал монеты.
— Ты берешь для себя или для своей крошки? — спросил он, наливая в кувшин молоко и вопросительно глядя на нее.
— Для малютки! — не задумываясь отвечала она. — Но если я и сама выпью капельку, большой беды не будет, верно?
— Это верно, — отвечал молочник, отворачиваясь. — Будь спокойна, я тебя не обманываю. — С этими словами, держа кувшин в руке, он подошел к полке, уставленной бутылочками, снял одну из них и незаметно влил в кувшин бутылочку сливок, бормоча себе под нос: «Может, от этого ей, бедняжке, хоть немного полегчает!»
Женщина ничего не заметила, а просто повернулась и, бросив привычное «Спасибо, хозяин!», вышла из молочной. Но дети видели все, и когда мы поспешили за женщиной, Бруно заметил:
— Это уфасно любезно с его стороны! Он мне очень нравится. Если бы я был богат, я подарил бы ему сто фунтов и сдобную булочку!

— И все же — что стало с тем Человеком?
— Ну, на него прыгнул Лев. Но прыгнул ужасно медленно, так что летел целых три недели…
— И что же, Человек все это время ждал? — изумился я.
— Нет, разумеется! — отвечал Бруно, спускаясь вниз головой по стеблю наперстянки. История, как видно, подошла к концу. — Он успел продать свой дом и собрать все вещи, пока Лев все летел и летел к нему. А потом он уехал и поселился в другом городе. И Лев по ошибке сожрал вместо него кого-то другого…
Это, как видно, и была Мораль

— Нет, уверяю тебя, это Третье Действие, — стоял на своем молодой воин. — Это сцена на железнодорожной платформе. Огни почти погашены. Входит Принц (переодетый, разумеется) со своим верным Спутником. Так вот, это и есть Принц (беря Бруно за руку), а это — его преданный Слуга. Что угодно приказать Вашему Королевскому Высочеству? — С этими словами он отвесил своему маленькому другу низкий придворный поклон, совсем озадачив малыша.
— Никакой вы не Слуга! — обиженно воскликнул Бруно. — Вы — Джентльмен!
— Слуга, Ваше Королевское Высочество, уверяю вас! — почтительно настаивал Эрик. — Позвольте напомнить Вашему Королевскому Высочеству разные эпизоды из прошлого, настоящего, да и будущего, в которых я участвовал…
— И с чего же вы начинали? — спросил Бруно, которому начинала нравиться эта игра. — Может, вы были чистильщиком сапог, а?
— О, мое положение было куда более низким, Ваше Королевское Высочество! Много лет назад я предлагал себя в роли Раба — «Доверенного Раба», так, кажется? — спросил он, повернувшись к леди Мюриэл.
Но та не слушала его: у нее что-то случилось с перчаткой, и все внимание леди было поглощено этой деталью туалета.
— И что же, вы получили место? — спросил Бруно.
— Грустно признаться, Ваше Королевское Высочество, но увы — нет! Тогда мне пришлось сменить роль и облечься в ливрею Лакея[17] которую я ношу уже много лет. Не так ли? — Он опять поглядел на леди Мюриэл.
— Сильвия, милая, помоги мне застегнуть пуговичку на перчатке! — прошептала леди Мюриэл, резко отвернувшись и не желая слушать никаких вопросов.
— И кем же вы надеетесь стать теперь? — с любопытством спросил Бруно.
— Следующей моей ролью, смею надеяться, будет место Конюха. А впоследствии…
— Ну, перестань морочить ребенку голову! — прервала его леди Мюриэл. — Боже, какую чепуху ты несешь!
— …впоследствии, — стоял на своем Эрик, — я надеюсь получить место Домоправителя.

— Ур-р гав-вав? — таков был его первый вопрос.
— Когда Его Величество обращается к вам, — грозно прошептал Страж, — вы должны тотчас навострить уши!
Бруно в раздумье поглядел на Сильвию.
— Пожалуй, лучше не надо, — проговорил он. — А то еще обрежешься.
— Да это вовсе не опасно! — раздраженно пробурчал Страж. — Глядите! Это делается так! — С этими словами он приподнял свои уши, словно два железнодорожных семафора.
Сильвия опять принялась вежливо объясняться с ним:
— Боюсь, мы так не сможем, — понизив голос, проговорила она. — Мы просим извинения, но наши уши не имеют для этого… — Она замешкалась, чтобы перевести на собачий слово «механизм», но так и не вспомнила его. На языке у нее вертелось «паровая машина»; она так и сказала.
Страж передал Королю неумелые объяснения Сильвии.
— Надо же, не могут приподнять уши без паровой машины! — воскликнул Его Величество. — Представляю себе! Забавные существа! Я хочу поглядеть на них! — С этими словами он вышел из Конуры и направился прямо к детям.

Мы быстро добрались до куста, который столь загадочным образом опускался в землю. Сильвия достала из тайника волшебный медальон, задумчиво повертела его в руках и с беспомощным видом обратилась к Бруно:
— Что же мне с ним делать, Бруно, а? У меня все вылетело из головы!
— Поцелуй его! — Таков был неизменный совет Бруно в случае сомнения или затруднения.
Сильвия послушно поцеловала медальон, но это ничего не дало.
— Попробуй потереть его наоборот, — опять посоветовал Бруно.
— Как это наоборот? — удивленно спросила Сильвия. Она собиралась потереть его и так и сяк.

— Как было бы удобно, — со смехом заметила леди Мюриэл, а propos моих сетований насчет того, что ей приходится относить чашку чая графу, сидевшему в противоположном углу зала, — если бы чашка чая была совсем невесомой! Возможно, тогда дамам позволялось бы переносить их — ну хотя бы на небольшие расстояния!
— Нетрудно представить себе ситуацию, — отозвался Артур, — когда тела вообще лишены веса друг относительно друга, хотя каждый из них сам по себе и сохраняет свой собственный вес.
— Да, парадокс, ничего не скажешь! — произнес граф. — Объясни, как такое может быть. Мы в этом ничего не смыслим.
— Ну, допустим, этот дом, такой, каков он есть, вдруг поднимется на высоту несколько миллиардов миль над землей, и ему ничто не будет мешать: упадет он на нашу планету или нет?
Граф кивнул.
— Разумеется, хотя на это может уйти несколько веков.
— А чай там тоже будут подавать в пять вечера? — спросила леди Мюриэл.
— Да, и все прочее тоже, — отвечал Артур. — Обитатели дома будут жить обычной жизнью, взрослеть и умирать, а дом все еще будет падать, падать и падать! А теперь что касается относительного веса тел. Как вам известно, ни одно тело не имеет веса, за исключением тех, которые стремятся упасть и не могут. Вам все понятно?
Мы отвечали утвердительно.
— Хорошо. А теперь, если я возьму эту книгу и буду держать ее в вытянутой руке, я, разумеется, почувствую ее вес. Но если мы все будем падать, никто не сможет падать быстрее, чем остальные; в самом деле, что еще мы сможем делать, кроме как падать? Так вот, если моя рука будет падать с той же скоростью, что и книга, то книга никогда не выпадет из нее. И никогда не упадет на падающий пол!
— Да, представляю себе! — отозвалась леди Мюриэл. — Но нам остается лишь воображать себе все это! А как мы можем это проверить?
— Знаете, мне в голову пришла одна курьезная мысль, — вставил я. — А что, если к дому снизу привязать канат и тянуть его за этот канат на землю? Ведь тогда скорость движения дома будет выше, чем ускорение свободного падения, тогда как мебель — да и наши собственные персоны — будут падать с прежней скоростью и, таким образом, останутся далеко позади…
— Это означает, что мы взлетим под потолок, — заявил граф. — И неизбежным следствием этого будет сотрясение мозга.
— Чтобы избежать этого, — заметил Артур, — давайте прикрепим мебель к полу, а сами покрепче привяжем друг друга к креслам. И тогда мы сможем, как обычно, пить чай в пять часов вечера.
— Одно небольшое уточнение! — весело прервала его леди Мюриэл. — Нам придется крепко держать в руках чашки. А что же будет с чаем?
— Да, о чае я и забыл, — вздохнул Артур. — Ну, он, само собой, взлетит под потолок — пока вы как-нибудь его не выпьете!
— Ну, я думаю, чепухи на сегодня вполне довольно, — заметил граф.