The Dharma Bums

- Я вижу облачко пыли: может, это он уже идет обратно. — Мне же казалось, что я вижу древний полдень этой тропы — от камней на лужайках и букетиков люпина до неожиданных возвратов к ревущему потоку с его мостиками из мокрых коряг и подводной зеленью; в моем сердце возникло что-то невыразимо надломленное, будто я жил и прежде, и ходил по этой тропе точно так же с соратником-Бодхисаттвой, - но, быть может, то паломничество было гораздо важнее, и мне сейчас очень хотелось лечь у тропы и все хорошенько вспомнить. Вот что с тобою делают леса - они всегда знакомые, издавна утраченные, словно лицо давно покойного родственника, словно старый сон, обрывок забытой песни, донесшийся по-над водою, а больше всего - словно золотые вечности прошедшего детства или прошедшей зрелости, и вся жизнь, вся смерть, вся боль сердечная, случившиеся миллион лет назад, и облака, проплывающие над головой, кажется, подкрепляют (своею собственной одинокой знакомостью) это чувство. Исступленный восторг даже - вот что я ощущал, вместе со вспышками внезапного воспомина-ния; вспотев и утомившись, я хотел уснуть и видеть сны в траве.

Маленький бродяга Святой Терезы был первым настоящим встреченным мной Бродягой Дхармы, а вторым был Бродяга Дхармы номер один среди них всех, ведь именно он, Джефи Райдер, придумал это название. Джефи Райдер был парнишкой из восточного Орегона, он вырос в хижине лесоруба среди лесов со своим отцом и матерью и сестрой, лесной ребёнок с рождения, лесоруб, фермер, он интересовался животными и индейскими обычаями, так что когда он так или иначе поступил наконец в колледж, он уже был хорошо подготовлен сперва к изучению антропологии, а затем индейских мифов и настоящих текстов индейской мифологии. После он выучил китайский и японский, заделался востоковедом и открыл для себя величайших Бродяг Дхармы из всех, Дзенских Лунатиков Китая и Японии. В то же время, будучи юношей с северо-запада с идеалистическими наклонностями, он интересовался старомодным анархизмом И.Р.М. и научился играть на гитаре и петь старые рабочие песни, в соответствии с его индейскими песнями и общим интересом к фольклору. Я в первый раз увидел его идущим по улице в Сан-Франциско на следующей неделе (после того, как проехал остаток пути от Санта-Барбары одним долгим молниеносным стопом, который мне дала, будто этому кто-то поверит, красивая милая молодая блондинка в белоснежном купальнике без бретелек и босиком с золотым браслетом на лодыжке, за рулём красно-коричного Линкольна Меркюри следующего года выпуска, ей хотелось бензедрина, чтобы ехать весь путь до города без остановок, и когда я сказал, что у меня есть немного в моей сумке, она воскликнула «Офигеть!») — так вот, я увидел, как Джефи шагает вприпрыжку своим странным длинным альпинистским шагом, с маленьким рюкзаком за спиной, набитым книгами, зубными щетками и всем прочим, это был его маленький «городской» рюкзак, в отличие от большого полного рюкзака со спальником, пончо и котелками. У него была козлиная бородка, странно смотревшаяся по-восточному с его несколько раскосыми зелёными глазами, но он совсем не казался представителем богемы и был далёк от того, чтобы быть им (зависая вокруг искусств). Он был жилистым, загорелым, энергичным, открытым, радостным и приветливым, он даже кричал «привет» бродягам на улице, и когда ему задавали вопрос, он тотчас же отвечал на него с верхушки или со дна своего ума, я даже не знаю откуда, и всегда бодро и искромётно.

И в согласии с привычкой Джафи всегда опускаться на одно колено и произносить маленькую молитву той стоянке, которую мы покидали: и той, что в Сьеррах, и другим, в Приморском Округе, и ту маленькую благодарственную молитву, что он произнес избушке Шона в тот день, когда уплыл, — уже спускаясь по склону с рюкзаком, я обернулся, опустился на тропу и сказал:

— Спасибо, хижина. — Потом добавил: — Бла! — слегка ухмыльнувшись, поскольку знал: и хижина, и гора поймут, что это значит, — потом повернулся и стал спускаться по тропе обратно к этому миру.

— Это продолжается и продолжается, ученики и Учителя проходят через одно и то же, сначала они должны отыскать и приручить быка сущности своего разума, потом бросить его, затем они, наконец, достигают ничто, как представлено здесь вот этой пустой картинкой, потом, достигши ничто, они приобретают всё — вот эти весенние цветы на деревьях: поэтому они заканчивают, спускаясь в города, чтобы напиться с мясниками как Ли Бо. — Это был очень мудрый комикс, он напомнил мне мой собственный опыт: когда я пытался укротить свой разум в лесах, потом понял, что он весь пуст и пробужден, и что мне не надо ничего делать, а теперь вот напиваюсь с мясником Джафи.

Взгляни, кстати, вот на эти картинки — это знаменитые «Быки». — То был древнекитайский комикс, изображавший сначала маленького мальчика, уходящего в пустыню с посошком и узелком, совсем как американский бродяжка Нэта Уиллса в 1905 году, а на следующих рисунках он встречает быка, пытается приручить его, пытается сесть на него верхом, потом, в конце концов, приручает его и катается на нем, но потом бросает быка и просто сидит под луною и медитирует, и наконец видно, как он спускается с горы просветления, и вдруг на следующем рисунке вообще ничего не изображено, а на следующем — цветы на дереве, и на последней картинке маленький мальчик стал толстым, старым, смеющимся волшебником с огромным мешком за спиной — он входит в город, чтобы напиться с мясниками, просветленный, а новый маленький мальчик уходит в горы с узелком и посохом.