Цитаты из книги The Chrysalids

Они считают себя венцом творенья, им ведь не к чему стремиться. Но жизнь-то полна перемен! Жизнь есть развитие. Если живущие не сознают этого, они обречены на гибель. Идея о совершенном человеке порождена величайшим тщеславием. Завершенный образ — это Кощунственный миф. Прежние Люди поверили в него и навлекли на себя Кару. Остались разбитые части мира, твой отец принадлежит к одной из них. Они ушли в прошлое, хотя сами этого не сознают Скоро они добьются стабильности — превратятся в ископаемых…

Но почему именно с нами? Это словно в газетах, когда читаешь об удивительных событиях, которые произошли с какими-то другими народами… непременно с другими! Ведь мы такие обыкновенные.

Я спрашивал себя, сколько других женщин сказали бы: «Возьми меня с собой», когда она сказала: «Останься с нами»?
И я даже не знал ее имени.

Я практически ничего не знал, например, о том, как поступают ко мне продукты питания, откуда берется чистая вода, как ткут и шьют мою одежду, каким образом канализация содержит города в чистоте и о других обыкновенных вещах. Наша жизнь представляла собой сложное взаимодействие специалистов, которые справлялись со своими обязанностями более или менее эффективно и требовали того же от остальных.

- спокойной ночи, сладкое суетное видение.

Разум есть способность использовать силы окружающего мира без разрушения этого мира

Теперь каждый должен уметь рассчитывать во всем на себя.

И это с  особенной силой заставила меня прочувствовать, как это тяжко-быть слепым.

– Вы знаете, беда в том, что катастрофа, несмотря ни на что, еще не дошла до сознания этих людей. И они не хотят браться за дело: им кажется, что это означало бы бесповоротный конец всему. А так они вроде бы застряли на даче, томятся и ожидают чего-то.

– Беда в том, что она жаждет быть боссом, – сказал мне Коукер. – Это у нее в крови и не имеет ничего общего с возвышенными принципами.
– Какая клевета, – сказал я. – Вы просто хотите сказать, что безупречность ее принципов обязывает ее взять на себя всю ответственность и, таким образом, направлять и наставлять всех остальных является ее долгом.
– Это одно и то же, – сказал он.
– Да, но лучше сказать так, – возразил я.

Нет, мне больно не за то, что потеряли мы, а за то, чего никогда не узнают наши дети.

"... чем больше племен встречаешь, тем чаще начинаешь задумываться: ведь все так же убеждены в своей правоте, как и мы. Ну, спрашиваешь себя: а откуда известно, что именно мы сделаны по образу и подобию Господа?"

— Но, дядя, если мы не будем стараться походить на Прежних Людей и пытаться восстановить те вещи, которые были утрачены, что же мы будем делать?
— Мы могли бы попытаться быть самими собой и строить этот мир — мир, который есть, а не тот, который был и ушел.

Как это странно, думал я, что столько людей имеют совершенно определённые, хотя и взаимоисключающие сведения относительно Божьих намерений.

Они — венец создания. Они — исчерпанное стремление. Им больше некуда двигаться. Но жизнь — это движение, этим она отличается от камня. Ее суть — перемена. Кем возомнили себя недавние хозяева мироздания, если рассчитывали остаться неизменными? Если живое отрицает изменение, оно ставит себя под угрозу. Если оно не приспосабливается, оно гибнет. Идея о завершенном человеке — это крайняя форма тщеславия: законченный образ — это святотатственный миф.

Мы могли бы попытаться быть самими собой и строить этот мир - мир, который есть, а не тот, который был и ушёл