«Под небом моей Гаскони я слыву чудаком, так как сочиняю и печатаю книги. Чем дальше от своих родных мест, тем больше я значу в глазах знающих обо мне».
Что касается семьи и слуг Монтеня, то те, кто слышал его храп или менял ему постельное белье, вовсе не испытывали, в отличие от парижан, перед ним преклонения; тем более не догадывались они о той славе, которая ждала Монтеня после смерти.
«Бывали люди, казавшиеся миру редкостным чудом, а между тем ни жены их, ни слуги не видели в них ничего замечательного. Лишь немногие вызывали восхищение своих близких».