Changing Places

Его студентки вдруг стали одеваться как панельные девицы, а юбки так укоротились, что он мог, запамятовав имена, различать девушек по цвету трусиков; в доме стало неудобно читать современные романы, так как в любой момент ребенок мог заглянуть в книгу через плечо.

Наш брак — и дом, и дети — был как машина, которой мы служили и которую обслуживали с молчаливой экономией усилий двух монтеров, так долго проработавших в одной связке, что они не натыкались друг на друга, не просили подать инструмент, никогда не делали ошибок и не имели разногласий — только работа эта нагоняла на них смертельную скуку.

В Эйфории настоящая зима так и не наступала — осень протягивала руку весне и лету, и втроем, обнявшись, они круглый год плясали веселую жигу, сбивая с толку весь растительный мир. Филипп чувствовал, как кровь в его жилах начинает подчиняться этому бодрящему ритму.

если студент подойдет ко мне и чтонибудь скажет, я проста уйду. Вот еслибы я был кошка, а студент взял бы меня и все подумают что он добрый. А они разрежут вас и будут ставить опыты. Но есть хорошие студенты но они уж больна гордые.

я студентов не люблю они все друг за другом павтаряют и носют одинаковую одежду и говорят как американцы и курют наркотики и делают уколы чтобы быть щисливыми и говорят о любви и мире, а сами они нещасные.

У Морриса был нюх на женщин, умеющих готовить, и он хвастался тем, что определяет их в толпе так же быстро, как и легкодоступных девиц ( эти два качества редко соединяются в одном человеке).

— Будьте добры, сэр, передайте моему папе, что звонил мистер Райли сказать, что у миссис Райли опять припадок.
Подобные вызовы были обычным явлением в жизни доктора О'Шея, и ему приходилось проводить огромное количество времени в дороге — по сравнению, скажем, с американскими врачами, которые, насколько Моррис мог судить, приезжали к вам на дом лишь в том случае, если вы были уже мертвы.

Вы, похоже, перепутали в своей работе слова «сатира» и «сатиры», мисс Леннокс. Сатира — это стихотворный жанр; сатиры же — похотливые существа, наполовину люди, наполовину козлы, которые все время гоняются за нимфами.

...тошнота подступает медленно.

Люди здесь настолько терпимы, что меня от этого порой просто выворачивает наизнанку.

...мужчины всегда пытаются закончить спор с женщиной изнасилованием - буквальным или символическим...

- А это для чего? - поинтересовался Моррис.

• Психопрофилактика. Чтобы вам было понятней, способствует безболезненным родам.
• И ты в это веришь?
• Верю. Русские уже давно её применяют.
• Держу пари, это потому, что им не по карману обезболивающие средства.

Мэри говорит, что мужчины всегда пытаются закончить спор с женщиной изнасилованием - буквальным или символическим, и ты вполне вписываешься в эту схему.

Без тебя, Моррис, в доме мир и спокойствие. Я повернула телевизор экраном к стене и провожу время за книгой или слушая классическую музыку - Чайковского, Римского-Корсакова и Сибелиуса, весь этот славянский романтизм, за который мне было стыдно перед тобой в начале нашего знакомства.

Снаружи дом облицевали глазурованной керамической плиткой, которая должна была сопротивляться разрушающим атмосферным воздействиям на протяжении пятисот лет, но посадили ее на низкосортный клей, так что она уже местами начала отваливаться, и подступы к новому зданию украсились табличками "Опасная зона! Осыпается плитка". И предупреждения эти были не напрасными: как только Моррис поднялся по лестнице, под ноги ему упал и разлетелся на куски керамический квадрат.

Далее, на экраны вышел эротический фильм "А я странный и желтый", который они поехали смотреть в Эссеф и два часа простояли в очереди, как выразилась Дезире, с парой сотен других страдающих вуайеризмом перестарков в надежде разогреть кровь (и, следует признать, так и произошло), а еще был человек из публики в зрительном зале авангардного театра, который перещеголял актеров, успев раньше их сбросить с себя одежду.

Бросив курить, он начал прибавлять в весе и решил, что это ему идет. Его грудная клетка теперь оделась гладким слоем плоти, а кадык больше не торчал с устрашающей откровенностью, наводя на мысль о том, что он проглотил плечики для одежды.

И это как раз то, чего писатель не может скрыть, то есть факт, что его книга скоро кончится. Возможно, в наши дни конец будет и несчастливым, но автор не может утаить эту самую сжатость заключительных страниц.

— Ну что я такого сделал? — риторически вопрошал он, воздев руки.
— Ты сосешь из меня соки.
— Я думал, тебе это нравится!
— Так я и знала, у тебя только одно на уме! Я говорю — психологически! Мой брак с тобой — это медленное заглатывание питоном. Сейчас я просто непереваренная масса в твоем эго. Я хочу выбраться, хочу быть свободной. Хочу снова стать человеком.