The Mandarins

Я сжала его руку. В это мгновение я прекрасно знала, что у него в голове: звук гитары, хор лягушек и я. Я слушала лягушек, гитару и целиком принадлежала ему. Для него, для меня, для нас не существовало ничего, только мы.

Внезапно мне стало ясно, что не одна я думаю о нашей истории: он тоже о ней думал, но только на свой лад. Я говорила себе: я вернулась, я всегда буду возвращаться. Но он, возможно, говорил себе: она всегда будет уезжать.

Вот оно самое страшное одиночество: получить одобрение этих людей.

Хотеть, чтобы ты был таким, каким я тебя вообразила, а не таким, каков ты есть, это означало предпочесть себя тебе; то было самомнение. Но с этим покончено. Есть только ты: я — ничто. Я согласна быть ничем и принимаю от тебя все.

Я, всегда с подозрением относившаяся к чувствам, которые внушаю, я никогда не спрашивала себя, кого Льюис во мне любит: я была уверена, что меня. Он не знал ни моей страны, ни моего языка, ни моих друзей, ни моих забот, ничего, кроме моего голоса, моих глаз, моей кожи; но у меня и не было другой истины, кроме этой кожи, этого голоса, этих глаз.

Это такая редкость, — покой, не смешанный со сном!

Еще в большей степени, чем для Робера, для меня значимы каждая личность в отдельности и все ценности частной жизни: чувства, культура, счастье; мне необходимо верить, что в бесклассовом обществе человечество сможет достичь свершений, не отрекаясь от самого себя.

В своем возрасте она может заполучить всех мужчин, каких только пожелает, и притом умудряется мешать полезных с приятными. В настоящий момент у нее их трое, и все трое хотят на ней жениться.
— И каждый думает, что он один?
— Нет. Каждый думает, что один он знает, что есть двое других.

Мертвым быть совсем не тягостно, если не притворяться, что живешь.

Мы не судим, мы занимаем определенную позицию, это разные вещи.

— У тебя тогда уже были левые взгляды?
— У меня главным образом вызывали отвращение правые взгляды.

Даже беспокоиться уже поздно. Слишком поздно даже для сожалений; остается только продолжать.

Почему женщина, лишенная предрассудков, должна спать со всеми подряд?

Уверенность — дело другое, из-за нее можно, по крайней мере, умереть; но этот бездонный страх — с ним предстоит жить.

О, я никогда не думала, что можно извне принести кому-то заранее заготовленное спасение, но зачастую людей отделяет от счастья какая-нибудь ерунда, глупость, и мне хотелось избавить их от этого.

Предают [мертвых], когда забывают их или когда используют.
Сожаление должно быть бесполезным, иначе оно перестает быть истинным.

— В этом и заключается ценность книги. Человек, который осмеливается раскрыться, — это такая редкость! Но если он в конце концов решается, то одерживает победу.
— Да, если к тому времени уже мертв.