Vox

дурак, который не понимает, что он дурак, то есть наихудший вариант дурака

По-моему, по-настоящему проверить мужчину можно, например, в такой малоприятный момент, когда женщину в его присутствии выворачивает наизнанку, причем в его собственном кабинете и в его мусорную корзину. Тут очень важно посмотреть, как он поведет себя. Единственное, что сделал Лоренцо после того, как проводил меня до дверей дамского туалета, находившегося в дальнем конце коридора, это улыбнулся. Всего лишь сказал «ого», а потом улыбнулся. И больше ничего.
Вот за это я его и люблю.

Видишь эту голову, деточка? Может быть, если ты поучишься хорошенько ещё лет десять, то и твои мозги разовьются примерно до того же уровня. А может, и нет. И возможность подобного развития интеллекта не имеет, чёрт побери, ни малейшего отношения к гендерным различиям.

Для победы зла необходимо лишь одно: чтобы добрые люди бездействовали.

Господи, как же мне хочется послать куда подальше всех тех, кто это создал, а также проклятых торгашей с их отвратительными попытками убедить нас, что «выбор по-прежнему огромен». Думаю, если когда-нибудь все вернется на круги своя, то все эти люди воспользуются старой привычной отговоркой: «Я всего лишь исполнял приказ». Где-то мы уже слышали нечто подобное, не так ли?

Чудовищами не рождаются. Никогда. Ими становятся, причём постепенно - их создают другие, кусок за куском, конечности за конечностью, и те безумцы, которые создают этих искусственных чудовищ, заблуждается, считая, подобно зашедшему в тупик Франкенштейну, что всегда и все знают лучше других.

Сон — это фантастический стиратель действительности, но только пока он длится...

Я вижу, что он уязвлён, что он буквально обезумел от отчаяния, но это отнюдь не оправдывает тех слов, которые в следующую минуту вылетают у него изо рта; их он уже никогда не сможет взять назад, они вонзаются в мою душу куда глубже, чем любой осколок стекла, и душа моя снова и снова истекает невидимой кровью.

• Ты знаешь, детка, - говорит он, - вот ведь что интересно: а не было ли лучше, когда ты не имела возможности так много говорить?

Я ненавижу, когда мой муж и мои сыновья говорят Соне, какая она хорошенькая. Я ненавижу, когда именно они утешают её ласковыми словами, если она упадёт, катаясь на велосипеде. Я ненавижу, когда они придумывают всякие истории о принцессах и русалках и преспокойно их ей рассказывают. Я ненавижу молча смотреть и слушать, когда они всё это делают.
Какое мучительное испытание - всё время помнить, что самой-то мне в детстве именно мама и ласковые слова говорила, и всякие истории рассказывала.

Возможно, убивать меня они бы всё-таки не стали - они не убиваю женщин по той же причине, по какой не одобряют аборты. Мы превратились для них в некое необходимое зло, в некие объекты, которые надлежит трахать, а не слушать.

Стала бы я счастливее, если бы и он разделил со мной моё молчание? Было бы мне от этого легче? Или мне всё-таки нужны слова Патрика, чтобы заполнить ту пустоту, что существует в нашей спальне, и во мне самой?

Интересно, думаю я, а как это происходит у других женщин? Как они выходят из положения? Неужели они всё ещё находят в супружеском сексе нечто приятное, доставляющее им удовольствие? Неужели они по-прежнему любят своих мужей? Или, может, теперь уже они их ненавидят? Хотя бы чуть-чуть?

- Между прочим, эта тётка в телевизоре – полная истеричка.
Истеричка. Я это слово ненавижу.

• Как ты сказал? – поворачиваюсь я к нему.
• Женщины вообще ненормальные, - продолжает он. – Это же давно известно, мам. Ты же сама знаешь эти поговорки насчёт женских истерик и припадков в стиле «я-же-мать».

Что же касается непосредственно меня, то у меня раньше были подруги, с которыми мы регулярно где-нибудь встречались и устраивали девичники, которые Патрик в шутку называл «праздник в курятнике». Но я знала, что это он говорит любя, просто мужчинам нравится пользоваться такими пренебрежительными выражениями. Во всяком случае, я себя убеждала, что это именно так.