Цитаты из книги Неон

Время – странная штука. Оно оказалось совсем не таким, как мы представляли. Не таким, как написано в учебниках и умных книгах. Нам казалось, что нет ничего страшнее бесконечности вселенной, в которой могут таиться безумные злобные создания. Но оказалось, что время куда страшнее в этом плане. Мы скользим, вечно убегаем, а что‑то непонятное для нас и никак не дружелюбное к нам летит следом. Да, в этом есть какая‑то безысходность. Но так уж мы устроены – постоянно бороться с безысходностью и побеждать ее.

Время не приемлет того, что принадлежит не своему условному мигу, который мы даже уловить не можем. Оно выталкивает, разрушает все, что выбивается из своего времени.

Я же говорил, что настоящее – иллюзия, а прошлое и будущее – еще большая иллюзия. Мы формируем то, что видим, но, когда движемся вперед, оно остается только в нашей памяти. И через несколько лет исчезает, разрушается, разлагается во времени. Там позади в прошлом нет ничего, что мы могли бы назвать полноценным прошлым, только макеты домов и вещей, стремительно распадающиеся, оболочки нас самих с отголосками сознания. И чем дальше эти оболочки от мнимой точки настоящего, тем слабее в них остатки мыслей, интеллекта, человечности. Отправься на год назад – и не увидишь разницы, но десять лет назад встретишь слегка заторможенных людей, двадцать – рассеянных и безвольных, тридцать – живые трупы, сорок – манекены, неподвижные и превращающиеся в труху. Сто или двести лет назад нет уже ничего, кроме пепла, праха, трухи… А еще дальше в прошлом – они, живущие в своей реальности и следующие за нами.

Долгая история. Впрочем, мы же никуда не спешим? В поселке, где я жил когда‑то построили магазин – очень большой по нашим масштабам, двухэтажный. И назвали его просто Универмаг. Это было очень давно – еще папа был подростком. Крышу украшала большая неоновая буква «У» из синих и красных трубочек. Она светилась вечером и всю ночь. Потом магазин закрыли. Точнее, осталось две‑три лавки. Остальное отдали под какие‑то офисы и склады, постоянно закрытые. И вывеска погасла. Но я помню, как мне было года три или четыре. Я остался дома один поздно ночью. Мне потом рассказывали, что мама отправилась провожать отца в аэропорт, а дед спал где‑то в доме на первом этаже. Но я помню другое – как они ругались. Потом хлопнула дверь, а потом еще раз. Я лежал в кровати и мне казалось, что родители ушли навсегда, бросили меня в пустом доме. И что это я виноват в том, что они поссорились. Я вскочил и побежал. В доме не было света, но я нашел дверь, выбежал на улицу босиком в одной майке и побежал по улице. Но потом понял, что не знаю куда идти и что где дом, я тоже не знаю. Я сел и заплакал. Было очень темно и страшно, где‑то рядом лаяли собаки. И тогда я увидел эту светящуюся букву в небе. Она казалась очень яркой. Потом я узнал, что новые арендаторы проверяли проводку и забыли выключить вывеску на ночь. Но мне казалось, что это нечто волшебное. Оно внушало спокойствие. Я перестал плакать и смотрел огромными глазами на, казалось, занявший все небо неон. А потом руки подхватили меня, понесли в дом. Это была мама, а может и отец. Я не помню, я, не отрываясь смотрел на горящую букву в небе.

Неон в моей голове – он был совсем другим. Этим словом я называл не мерцающие трубочки, заполненные инертным газом, из которых делали вывески и рекламу лет сорок назад. Я называл так целую эпоху. Выдуманную, конечно. В ней были яркие бары, в которых можно курить и танцполы огромных дискотек, где в хаотично упорядоченном ритме покачивались тысячи тел. Джинсовые куртки, гребни ярких волос, светящихся в свете огней фиолетово‑бордовыми красками. Вопящие в микрофон, выдающие соло короли рока и скрытые клубами синего дыма гитаристы и басисты. Россыпь игровых автоматов, где за жетоны можно сразиться с Donkey Kong‑ом, поскользить над неведомыми пространствами в Defender, промчаться по неоновым автострадам на болиде. Тут Атрейо шел к Башне из слоновой кости через мертвые пустоши между изваяниями сфинксов, и машина убийца вырывал лист из справочника в телефонной будке. И что с того, что реальным мир был совсем другим? Может я и не был готов к этому на все сто процентов, но разочароваться я тоже не боялся. В конце концов, мои «восьмидесятые» в бескрайних пространствах фантазии и мыслей останутся со мной навсегда.

Но как бы там ни было, скорее всего Артур был прав. Морозные зимние месяцы с огромными сугробами и короткими днями, в которых утро почти не отличается от вечера, прошли спокойно. Я вставал рано, пил кофе, глядя из окна на залитый светом желтых фонарей заснеженный двор и брел на остановку. Искря проводами полупустой троллейбус вез меня в университет. Изредка мне казалось, что я вижу тающую башню на фоне разгорающегося перед восходом неба, что тут и там стоят с выключенными фарами желтые такси, притаившиеся в переулках и подворотнях. Но потом пришла сессия, а за ней новогодние праздники. Одна суета сменила другую, конспекты уступили салатам, шпаргалки фейерверкам, а мысли о зачетах не менее напряженным мыслям о подарках. Я потонул в этой суете, и даже зеленоватый неоновый свет перестал сочиться в ночное окно.

И правда. Любители зимних парков еще не перевелись. Девушка с малышом в яркой куртке шла вдоль аллеи, улыбаясь телефону. Малыш норовил залезть в сугроб, о только пачкал снегом коленки – не настоящие это сугробы, а присыпанные легким снежком мешки с неубранными листьями. В конце концов он оставил свою затею и принялся лупить по заснеженным лавкам лопаточкой, поднимаю в воздух ворох снежинок. На лавке напротив сидел мужчина в пальто и не обращая ни на кого внимания пил пиво из обернутой в пакет бутылки. Глоток. Семь секунд – глоток, еще семь – глоток…

– А вот иди‑ка сюда, – я подвел Полину к краю широкого бетонного бордюра, за которым лежал глубокий овраг. На дне его белел снег, а на другой стороне смотрел пустыми окнами на надвигающуюся зиму заброшенный дом, в котором исчезают жильцы. Справа он нас шумела дорога. – Видишь дамбу? Ей примерно лет шестьдесят‑семьдесят. А на ее месте был огромный деревянный мост. Когда намывали дамбу, мост просто закопали. Он и сейчас там под тоннами песка и асфальта, в темноте, сохраненный от непогоды и времени. Когда мы все исчезнем, дожди постепенно размоют дамбу, и он снова выберется из‑под земли, покажет небу гнилые ребра балок. Он – тоже городская легенда.

Я нисколько не удивился тому, что Артур просто исчез на несколько дней – почти на две недели – после нашего возвращения. Мне и самому следовало побыть одному, чтобы привести мысли в порядок. Строчка за строчкой я записывал наши приключения в одинокий документ на ноутбуке, и каждый раз они обрастали все новыми подробностями. То мой краткий пересказ казался смешным и забавным, то пугающим до ужаса, но чаще просто бредовой историей, каких полно в Сети, стоит только открыть любой сайт с «невыдуманными рассказами о необычном». Но меня это не смущало. В конце концов, я знал, что все это мне не привиделось и что городские легенды реальны, как и я сам. Хотя после возвращения в последнем я начал периодически сомневаться.

Но темнеть и не думало. Солнце и облака словно застыли на небе и даже тени не стали длиннее. Мы брели по разбитому асфальту в сторону далекого оврага, скрытого от нас высотными домами. Неспешно словно в замедленной съемке мимо нас проплывали прохожие. Одни словно не замечали нас и задевали то рукой, то краем барсетки или зонтика. Другие будто сторонились и торопливо отбегали в сторону, едва замечали наше приближение. Все же что‑то не так было с этими путешествиями. Словно эта эпоха отвергала нас как нечто чужое, неправильное, то, чего здесь быть не должно.

Я уже говорил, насколько странным казался этот вроде бы знакомый город, но с каждым шагом он удивлял еще больше, хотя можно было уже привыкнуть за те два часа, что мы бродили по его улицам. И все это время ничего не менялось – все так же дул теплый ветер и светило солнце, и прохожие, огибая нас, спешили по своим делам. Не верилось, что эти молодые парни и девушки, облюбовавшие скамейки, в обнимку стоящие на обклеенных листовками остановках и проходящие мимо нас – давно уже зрелые люди, которые обзавелись семьями, проблемами, кредитами. Где‑то в этом мире, но не в этом городе уже есть и я, ковыряющий лопаточкой песок и пыхтя выкладывающий полусухие куличики на краю детской песочницы. Хорошо бы сейчас отыскать его, схватить за плечики и предупредить, чтобы даже не смел через семнадцать лет знакомиться с девушкой первого сентября. Но он, скорее всего, разревется, вырвется и убежит, позабыв и ведерко, и лопатку.

Поразительно. Я столько раз видел это в кино. Вот путешественник во времени, озирается по сторонам и просит в ларьке сегодняшнюю газету. Просто шаблон, но на деле так и происходит. Хотя, нас с большой натяжкой можно назвать путешественниками во времени. Скорее жертвами непонятной потусторонней силы, которая неведомо зачем забросила нас в непонятно какой год. И как это бывает часто, паника и шок от происходящего сменились древними инстинктами – понять, где ты, что делать дальше и по возможности сохранить себя в безопасности.

Город изменился. Не настолько чтобы сразу понять, что с привычными улицами что‑то не так. Но все же яркие непривычные детали бросались в глаза. Остановки транспорта облепили ларьки с пестрыми витринами, не только газетные – стекла были обклеены и заставлены всякой всячиной от этикеток сухариков до аудиокассет с выцветшими от солнца обложками. Нас обогнал и застыл на перекрестке длинный желтый автобус с «гармошкой». На площади тут и там маячили белые и зеленые пивные шатры. Девушки неспешно расставляли пластмассовые стулья вокруг круглых столиков, сметали мусор с деревянных настилов, оставшийся после вечера и ночи.

Я посмотрел на часы. Стрелка уверенно показывала половину второго ночи, и домой я решил не возвращаться. Долго ворочался на тонком матрасе и прислушивался к топоту внизу. Кому‑то тоже не спалось. Пару раз я закрывал глаза и видел лицо Полины – она смотрела на меня сердитым взглядом сквозь очки и спрашивала, почему я не приехал к ней и даже не перезвонил. В конце концов я попытался ей что‑то ответить, но не услышал собственный голос – говорил слишком тихо. Я вдруг понял, что я просто нарисован на стене и не могу пошевелиться. Полина внимательно слушает меня, а позади нее из пустой кухни надвигается тень.

Вода сочилась и здесь, понемногу размывало побелку на кухне и желтое пятно протянулось до торчащих из стены труб. Что‑то было в этом пятне неправильное. Оно заканчивалось в метре от пола и не желало ползти вниз. Тонкие промытые каплями воды контуры складывались в силуэт – женский силуэт, выступающий из стены. На мгновение мне стало страшно. Я понимал, что это только игра размытых узоров на стене и света, но силуэт в пустой квартире выглядел угрожающе и действительно страшно. Мне следовало его сфотографировать, но даже на миг остаться в полной темноте, пока сработает вспышка, я не хотел. Неспеша я пошел к входной двери, стараясь не спускать глаз со странного силуэта. Что‑то еще не так! Точно! Банка пропала с подоконника, словно ее и не было.

Я вошел в знакомое чужое жилье, прикрыл за собой дверь. Тут было даже светло – свет далеких фонарей от дороги освещал голые стены с отслоившимися обоями. Тень от рамы широким крестом протянулась по потолку. Я бродил по пустым комнатам, слушая свои шаги. На мгновение мне показалось, что я слышу разговоры и стук внизу. Я прислушался и аккуратно выглянул в окно. Там только ветер покачивал мокрые ветки деревьев. Все было, как и прежде: вот шкаф, стол, обрывки газет и старые журналы на полу, следы от картин или фотографий на стенах. И все же что‑то неуловимо изменилось, но я не мог понять, что именно. Я присел на скрипнувший подо мной стул. Не хотелось никуда ехать и уходить отсюда тоже. Просто лечь на старую кровать, вытянуть ноги и смотреть в потолок, слушать как капает вода и наслаждаться тишиной. Квартира вне времени, в полной тишине и безмятежности. И долго будет такой, пока непогода и время не съедят ее стены.