Сумний кінець Полікарпа Кварежми

Из всех печальных вещей самая печальная - это безумие: оно угнетает и жалит больше всего остального.
Человек продолжает жить, как раньше, приобретя лишь незаметное расстройство, - которое, однако, оказывается глубоким и почти всегда неизмеримым, делая его ни к чему не пригодным. Это заставляет думать о чем-то, что сильнее нас, что направляет нас и подталкивает; мы - всего лишь игрушки в его руках. В разные времена в разных странах безумие считалось священным. Причина этого, вероятно, - в чувстве, овладевающем нами, когда мы слышим нелепости из уст безумца: мы полагаем, что это говорит не он, что кто-то другой видит за него, осмысливает за него действительность, стоит за ним, будучи невидимым!..

Тот, кто хоть раз столкнулся с непостижимой загадкой человеческой природы, пугается, осознав, что в каждом из нас есть зерно безумия. По неизвестной причине безумие вдруг прорастает в нас, подчиняет нас себе, пожирает, делает пленниками безнадежно неверного, абсурдного понимания нас самих, других людей и мира в целом. Каждый безумец носит в себе свой собственный мир и не знает себе подобных: человек, которого все знали до прихода безумия, - совсем не тот, которого они видят после. Непонятно, когда эта перемена начинается, а конца у нее нет почти никогда.

В тот момент кто-то проговорил со вздохом: "Боже, когда же я смогу поехать в Европу?!" Майор не сдержался: воздев глаза к небу, он поправил пенсне и сказал дружеским, увещевательным тоном: "Неблагодарный! Твоя страна так прекрасна и богата, а стремишься в чужие края! Если бы мне представилась возможность, я исходил бы свою страну вдоль и поперек!"
Его коллега возразил, что Бразилия богата только лихорадкой да москитами; майор привел статистику, доказав более чем убедительно, что климат Амазонии - едва ли не лучший на всей планете. Его оклеветали порочные люди, которые возвращаются из этих краев больными...

Победа сделала победителей кровожадными и безжалостными, и протест Куарезмы выглядел как попытка обесценить плоды их победыю Человеческая жизнь не вызывала больше ни благоговения, ни сочувствия, ни уважения; следовало подать пример расправы по-турецки - совершаемой при этом тайно, - чтобы действующую власть никто больше не решался атаковать или подвергать критике. Такова была общественная философия той эпохи, с ее религиозными течениями, фанатиками, жрецами и проповедниками; она свирепствовала наподобие могучего культа, с которым связывают счастье многих людей.

Эта инертность нашего народа, эта болезненная мертвенность, буддистское безразличие ко всему и вся окутывают нашу нацию каким-то безнадежным мраком, лишая ее очарования, поэтичности, соблазнительной жизненной силы, свойственной природе в полном соку. Кажется, ни в одной из угнетенных стран - ни в Польше, ни в Ирландии, ни в Индии - население не впадает в каталептический ступор, как жители нашей провинции. Все здесь спит, клюет носом, все кажется мертвым; там поднимают восстания, стремятся к мечте, а у нас... Да! У нас спят...

Генерал, адмирал и майор ошеломляли мирных горожан, перечисляя сражения, в которых они блистали отсутствием, и доблестные схватки, в которых они не участвовали.
Миролюбивый, хорошо поевший, выпивший несколько немалых бокалов вина гражданин как никто другой способен оценить рассказы о войне. Он видит лишь живописную, так сказать, образную часть баталий и боев: здесь стреляют только залпами, а если кого-то убивают, это малозначащий факт. Сама Смерть в этих рассказах теряет свое трагическое измерение: всего лишь три тысячи убитых!
К тому же в изложении генерала Алберназа, никогда не бывавшего в бою, все подслащалось: то была война из детской книжки, война с народной картинки, где отсутствуют обычные в таких случаях кровопролитие и жестокость.

Безразличный к деньгам, славе и должностям, живущий в мечтательной замкнутости, он приобрел искренность и душевную чистоту, свойственную тем, кто сосредоточен на одной идее: великим исследователям, ученым, изобретателям - более кротким и невинным, чем девы, воспетые поэтами былых времен.
Такие люди встречаются редко, но все же встречаются, и когда сталкиваешься с ними - пусть даже отмеченными печатью безумия, - начинаешь лучше думать о роде человеческом, гордиться своей принадлежностью к нему и верить в его будущее.

Исмения ходила в невестах уже пять лет и чувствовала себя наполовину замужней женщиной. Это чувство, вкупе с ограниченностью внутреннего мира, было причиной того, что она не испытала ни малейшей радости. Все осталось таким же. Замужество для нее не связывалось со страстью, чувствами, ощущениями: то была идея, чистая идея. Ее скромный интеллект отделял замужество от любви, чувственного наслаждения, свободы в том или ином виде, материнства и даже самого жениха. С детских лет она слышала от матери: "Учись делать это, ведь когда ты выйдешь замуж..." или "Научись пришивать пуговицы, ведь когда ты выйдешь замуж..."
Ежечасно, ежесекундно над ней тяготели эти слова - "ведь когда ты выйдешь замуж...", и девочка уверилась, что средоточием ее существования было замужество. Образование, сокровенные удовольствия, радость - ничто не имело смысла. Жизнь сводилась к одному - к замужеству.
И потом, это было предметом заботы не только у нее в семье. В коллеже, на улице, у знакомых говорили только о свадьбах. "Знаете, госпожа Марикота, что Лили вышла замуж? Не очень удачная партия: кажется, жених не представляет из себя ничего особенного". Или так: "Зезе все пытается найти мужа, но, мой Бог, она так некрасива!"
Жизнь, мир, напряженное разнообразие чувств и идей, право человека на счастье казались ребячеством ее умишку; замужество выглядело настолько важным делом, чем-то вроде обязанности, что остаться незамужней девицей, "тетушкой", представлялось ей постыдным поступком, едва ли не преступлением.
Ограниченная, неспособная к глубоким и сильным переживаниям, не обладавшая достаточноразвитыми чувствами, чтобы испытывать страсть или сильную привязанность, она упорно думала о замужестве, которое сделалось ее навязчивой идеей.