Сумний кінець Полікарпа Кварежми

Из всех печальных вещей самая печальная - это безумие: оно угнетает и жалит больше всего остального.
Человек продолжает жить, как раньше, приобретя лишь незаметное расстройство, - которое, однако, оказывается глубоким и почти всегда неизмеримым, делая его ни к чему не пригодным. Это заставляет думать о чем-то, что сильнее нас, что направляет нас и подталкивает; мы - всего лишь игрушки в его руках. В разные времена в разных странах безумие считалось священным. Причина этого, вероятно, - в чувстве, овладевающем нами, когда мы слышим нелепости из уст безумца: мы полагаем, что это говорит не он, что кто-то другой видит за него, осмысливает за него действительность, стоит за ним, будучи невидимым!..

Тот, кто хоть раз столкнулся с непостижимой загадкой человеческой природы, пугается, осознав, что в каждом из нас есть зерно безумия. По неизвестной причине безумие вдруг прорастает в нас, подчиняет нас себе, пожирает, делает пленниками безнадежно неверного, абсурдного понимания нас самих, других людей и мира в целом. Каждый безумец носит в себе свой собственный мир и не знает себе подобных: человек, которого все знали до прихода безумия, - совсем не тот, которого они видят после. Непонятно, когда эта перемена начинается, а конца у нее нет почти никогда.

В тот момент кто-то проговорил со вздохом: "Боже, когда же я смогу поехать в Европу?!" Майор не сдержался: воздев глаза к небу, он поправил пенсне и сказал дружеским, увещевательным тоном: "Неблагодарный! Твоя страна так прекрасна и богата, а стремишься в чужие края! Если бы мне представилась возможность, я исходил бы свою страну вдоль и поперек!"
Его коллега возразил, что Бразилия богата только лихорадкой да москитами; майор привел статистику, доказав более чем убедительно, что климат Амазонии - едва ли не лучший на всей планете. Его оклеветали порочные люди, которые возвращаются из этих краев больными...

Победа сделала победителей кровожадными и безжалостными, и протест Куарезмы выглядел как попытка обесценить плоды их победыю Человеческая жизнь не вызывала больше ни благоговения, ни сочувствия, ни уважения; следовало подать пример расправы по-турецки - совершаемой при этом тайно, - чтобы действующую власть никто больше не решался атаковать или подвергать критике. Такова была общественная философия той эпохи, с ее религиозными течениями, фанатиками, жрецами и проповедниками; она свирепствовала наподобие могучего культа, с которым связывают счастье многих людей.

Эта инертность нашего народа, эта болезненная мертвенность, буддистское безразличие ко всему и вся окутывают нашу нацию каким-то безнадежным мраком, лишая ее очарования, поэтичности, соблазнительной жизненной силы, свойственной природе в полном соку. Кажется, ни в одной из угнетенных стран - ни в Польше, ни в Ирландии, ни в Индии - население не впадает в каталептический ступор, как жители нашей провинции. Все здесь спит, клюет носом, все кажется мертвым; там поднимают восстания, стремятся к мечте, а у нас... Да! У нас спят...