Цитаты из книги Причина остаться

Можно очень сильно ранить другого человека, если знаешь его слабые места, как свои собственные.

Это письмо я пишу не чернилами, а своей беспомощностью.

Что труднее всего понять в депрессии: ты практически не подаешь вида. Улыбаешься, однако это всего лишь маска. Смеешься, однако это лишь звук. Любишь. Однако это внезапно превращается в пустое слово.

Я боюсь разучиться видеть разницу. Боюсь рано или поздно почувствовать радость, хотя для тебя это будет просто оболочка.

- Я тоже не идеальна. - Собственный голос кажется мне тонким, тихим и прерывающимся.

Седрик лишь улыбается в ответ.

- Нет, это не так. Ты себе даже не представляешь, насколько идеальна для меня.

Скажи ему. Сейчас же! Разрушь свой образ, который у него сложился, пока он не раскрасил его.

Молчи, молчи. Все позади. Умерло и похоронено. Ему не обязательно об этом знать.

Но ты ведь ему доверяешь! Нельзя скрывать о него нечто настолько важное.

Это уже неважно. Уже нет.

Я содрогаюсь, представив, что нужно выскрести самое сокровенное из своей души - ее прекрасную сторону, но вместе с ней и ужасную, и постыдную, - а затем облечь в музыку и продать.

Его голос звучит так, как будто он говорит с самим собой, а ветер, треплющий наши волосы и одежду, тут же уносит все звуки.

Ты не можешь стать опорой для другого, если сам нетвердо стоишь на ногах, понимаешь?

Но эта история хорошо не закончится для принца выживших и его принцессы одиночества.

Впрочем, тогда мы еще не понимали, что значит выворачивать души наизнанку и отдавать на съедение миру.

Люк воспринимал депрессию как обратную сторону творчества, - продолжаю я и, оглядываясь назад, не могу поверить, какими идиотами мы были. - Как двигатель, который заставляет нас усердно работать. Как цену, которую мы должны платить за музыку.

- Успех порождает зависть, - замечает Билли.

Она даже представить себе не может.

- Успех означает, что каждый имеет право тебя унизить, что каждый имеет право высказываться о твоем творении, как ему захочется... Следующие песни я писал уже без души, потому что не выносил того, что люди раздирали в клочья мои эмоции. Что они насмехались над ними, так как не могли прочувствовать.

– Бегство – тоже решение.
– Пока оставляешь себе открытым путь назад.
– Но для этого надо знать, где твоё место.

– Всё это неправильно, всё. Я не знаю, куда мне идти.
– Если сомневаешься, то ко мне. Со мной правильно, слышишь?

– Ты не доверяешь мне любить тебя? – спрашиваю я, стараясь добавить в голос раздражения, а не чистой паники из-за страха ее потерять. – Думаешь, что я сломаюсь, потому что ты не совсем здорова? Потому что у тебя есть шрамы, которые я сначала не увидел? Прости, что я их не заметил. Я должен был заметить.

– Дай мне удержать тебя, – негромко произносит он, будто это какой-то смелый поступок, на который мне нужно набраться смелости.
Я замираю в его объятиях.
– А дальше? – Слова звучат как выстрелы. Он заставил меня говорить, теперь пусть разбирается с последствиями. С моими словами. С моим гневом.

Я так устала, что со следующим глубоким вздохом моя голова сама по себе опускается ему на грудь, лицо утыкается в его футболку, нос – в его запах, а сердце – в его ладони.

– Я не хочу диктовать тебе, что делать или чего не делать, потому что это ты должна – и можешь – решать сама. Если ты уйдешь, если больше не захочешь меня видеть – ладно. Я не понимаю причину, но моя непонятливость – не твоя вина. Единственное, в чём я сейчас уверен: я люблю находиться рядом с тобой. На самом деле я собирался сказать, что люблю тебя, но этого совсем недостаточно. Это не заканчивается на тебе, оно исходит от тебя, как жар от костра, и я люблю, когда этот жар поглощает меня...

Возможно, в глубине души он считал, что обязан отдать миру всю свою радость, чтобы самому быть желанным и любимым. Но миру нечего было дать ему взамен, ничто не могло сделать его счастливым.